В. Загваздин
— Живет моя отрада в высоком терему. А в терем тот высокий, эх, да нет ходу никому!
Женька бежал лесом, проводив отца, и пел его любимую песню. Только вчера привез его на выходной день в охотничью избушку совхозный вездеход. Мужчины не должны были расставаться в тот день, но отец не усидел, очень уж насолила ему за сезон росомаха, несколько раз прошлась по капканам, жрала приманку, соболей и белок. Пришло время проучить зверя. Женьке тоже надо бы увидеть живую росомаху, но где ему угнаться за проворным, как лось, отцом.
Рассвет бросился в лес. И Женька к нему мчался. На поляну выскочил, заторопился.
— Крях, крях, — охали под ним лыжи. Женька срывал на ходу стылые шиповины, кидал их в рот, хохотал от силы, озорства и бежал целиной прямо к избушке.
К избушке рассвет еще не пришел, и Женька с грустью подумал, что ждать отца придется ой как долго, а он сейчас растопит жестянку, заварит чай смородиновым побегом и малиновыми листьями. Эх, да пивал ли кто еще это лесное колдовство!
У избушки Женька снял лыжи, отряхнулся. На суку ели стоял филин. Стылый, нахохленный и злой.
— Здорово, башка!
Филин, понятное дело, промолчал.
Женька схватил шестик, решил филина в бок толкнуть. Филин заметил этот маневр, потоптался на сучке, дескать, живой я, по делам тут присутствую. Филин давно завел дружбу с Женькиным отцом. Лишнего не трогал, только употреблял остатки от обеда, которые охотник выкладывал на пень. Давно уж дружба велась у охотника со старым бирюком филином. Даже любили они друг друга. Филин за человеческое угощение. Ну где бы он мог сам-то мясо сварить, рыбу поджарить на масле, охотник филина любил за деловую строгость. Крепкий он тут порядок навел. Переловил всех мышей, разогнал кукш, которые вечно воровали что-либо у охотника, правда, одну кукшу он пощадил из сострадания, быть может. Крыло у нее было покалечено, в полете посвистывало. Филин даже трапезой делился с ней.
Утро торопилось на землю. Как-то вдруг разом, как пушечное ядро, солнце выстрелило далеко за березовым перелеском. Красное, веселое, ни капельки усталости на нем. Лучами солнце ярко брызнуло. Прямо филину в круглые глаза шибануло. Не понравилось это филину, зажмурился, сухо клювом щелкнул, напугать хотел, да не вышло, еще поярче засветило солнце, рождая ядреный зимний день. Да и день-то особый. Весенний, первый.
— Я знаю, у красотки есть сторож у крыльца. Никто не загородит дорогу молодца…
Женька любил отца, мужчину, его песни. Отец жил мудро, щедро и вольно, как трехсотлетий кедр. И какой бес научил его так правильно жить?
Филин не усидел на суку. Встряхнулся, затоптался с лапы на лапу, взмахнул круглыми крыльями и укатил бесшумно в глухомань додумывать свои темные бесконечные думы. Пустая маята, суетность и тлен на этом свете, думал он, чутко засыпая на кедровом суку. Ничего не заботило, не волновало его в этой жизни, лишь в апрельские ночи он лихорадил лес лешачьим хохотом любви. Смеялся, любя озоровал с таким азартом, что даже медведь на всякий случай, готовил в берлоге лапу с отточенными когтями. К счастью, «пел» филин недолго, вскоре он навсегда забывал подругу, страстью к которой так бурно однажды пламенел. Крепко любить — вечно маяться, думал он, кому это надо.
Новый день зажил в лесу. Женьке было жарко, весело. Он пел отцовские песни. Печка весело посылала теплый дымок к вершинам елей, Женька чертом крутился на поляне, приплясывал, снег взвихривал унтами. Устал, упал в снежное звездье, расхохотался. А елки кружились, плыли вокруг него. С вершин сыпался стылый, неуловимый иней. Холодный и неподдельный. Все было чисто, правдиво и неповторимо, как в новогодней сказке.
Женька только теперь понял, что это неповторимый начинается день. Уж очень он необычный. Что там новогодняя елка! Срубят, нарядят, попляшут, а потом выкинут и забудут. А вот тут все правдивое, вечное.
Женька, правда, одну елку запомнил. Он тогда танцевал с Лидкой. Он любил Лидку. Даже однажды в сочинении на вольную тему написал, как они вместе собирали малину, выдумал все и тут же поцеловал Лидку в ухо. Женьку могли бы исключить из школы, но за что? Он раньше никогда не доходил до крайностей. От любви к Лидке он все сделал. Он знает, что ее полюбил навечно и не раскаивался.
Поляна плясала. Женька пел. Все тут хорошо делалось. И день шел добрый, светлый, нужный. Первый день весны. А год-то с чего начинается. С весны же. С краешка.
Краешек года, здравствуй!
«Ленинская правда», 23 апреля 1976 года
