В. Плесовских
Уже шесть лет не был Сергей Березин в родном городе, откуда с дипломом учителя уехал на Крайний Север. Вот на этой пристани окончилось его студенческое житье.
Несмотря на этот ранний час, на пристани многолюдно. И тогда, шесть лет назад, в таком же шуме его провожали ребята-однокурсники, провожала Таня. Она стояла рядом с Сергеем, и он говорил с ней, пока пароход не отчалил от дебаркадера… Где-то сейчас они, его бывшие однокурсники, какой будет встреча?
Выход в город. Здесь у сквера тогда стояла скамейка. Возле нее перед отъездом Сергей последний раз разговаривал с Таней. Это был всего второй его разговор с ней наедине. Второй… и последний. А первый раз они случайно встретились на лыжной прогулке, вон там, на вершине холма, который со времен Ермака люди называют Панин бугор…
Город еще спал, и было приятно побродить по его улицам, по институтскому скверу, вслушиваясь в шум тополей и вдыхая полной грудью свежий утренний воздух. У этого тополя, помнится, после выпускного вечера всем курсом они встречали восход солнца, пели песни, слушали мелодии баяна.
Как тогда Сергей завидовал Генке Казанцеву, его игре на баяне, уменью быть всегда веселым и остроумным. Сергей ничего этого не умел. Он постоянно молчал, обдумывая что-то свое, «березинское», как говорили в шутку ребята. Чаще других на Сергея нападал Генка. Он был позер, но они жили в одном общежитии, учились на одном курсе, втайне друг от друга любили Таню, каждый по-своему, и поэтому часто бывали вместе.
Таня!.. Большие, карие глава, способные, казалось, заглянуть в самую душу — вот что сейчас вспомнилось Сергею. И еще — руки! Один только раз он ощутил их тепло. В читальном зале она, подкравшись сзади, закрыла ему глаза — угадай, кто? Он почему-то сразу догадался, что это она, но сидел, боясь шелохнуться, чтобы надолго запомнить прикосновение ее рук.
Сергей так и не решился признаться Тане в своей любви. Ни перед отъездом, ни в письме с места работы, на которое она почему-то не ответила.
…Спустя год, Сергей узнал, что Таня вскоре после его отъезда вышла замуж, и значит не надо больше мечтать о ней, ждать встречи… Но в городе своей юности он вновь ощутил волнение пережитого…
Сергей без труда разыскал квартиру Михаила (так звали его знакомого) и позвонил. Дверь открыл сам хозяин.
— Свят, свят… Ты ли это… дай взглянуть на себя.
— Здравствуй. Пустишь отпускника на квартиру?
— Об этом разговор потом…
— Когда же?
— После твоего отъезда, например. Знаешь, мы только сегодня вспоминали о тебе с Ольгой.
— С какой Ольгой?
— Вот видишь, не писал целый год. а теперь, как с луны скалился. С Ольгой Максимовой, с математического. Ну, проходи…
— А правильно говорят, Сергей, что настоящий друг всегда приходит вовремя. У Оли сегодня день рождения. Постараемся собрать всех наших, кто в городе.
«Может быть, и Таня будет», — подумал Сергей, и от этой мысли снова тревожно защемило сердце.
Он закурил и отошел к окну.
— Миша, где сейчас наши Генка, Таня, Захар?…
Михаил ответил не сразу.
— Захар в соседнем районе… С Генкой мы работали в одной школе. Только он уже четыре года не работает… спился, его лишили звания учителя. А все началось там, в институте. Ты помнишь, его с баяном часто приглашали на разные вечера, выпивки. Он никогда не отказывался от подобных приглашений… А окончив институт, продолжал вести себя так же. Однажды пришел в школу пьяным. Предупредили на педсовете — не помогло. Случалось, в бессознательном состоянии подбирали на улицах… В новом учебном году за все это его лишили звания учителя…
Когда Таня была в родильном доме, он пропил все, даже свой баян. А однажды ворвался в квартиру среди ночи, начал буянить. Таня убежала к соседям, спасая дочку, но себя не уберегла… Воспаление легких, нервное потрясение… Она умерла в феврале…
— Ты говоришь Таня…
— Да… Таня Орловцева… Я недавно видел Генку. Он брел пьяный по улице и хвастался, своему собутыльнику, что он кандидат наук… Посмотрел бы ты, что это была за сцена…
Но Сергей не слушал, что ему рассказывал Михаил. Он думал только о Тане. Михаил понял это и замолчал.
Сергей, наконец, поднял голову и тихо спросил:
— А где дочь сейчас?
— Дочь?.. Ах, Лидочка. Она в городском детском доме. Казанцев лишен отцовского права…
— Значит, у Тани не нашлось в этом городе друзей, которые могли взять ее дочь…
— Сергей, ты не справедлив. Ведь, если взять Лидочку из детского дома, надо уезжать из города, чтобы оградить ее от отца. А в детском доме она в полной безопасности…
Сергей, думая о чем-то своем, тихо повторил:
— Да… в безопасности…
Он встал и вышел из комнаты. Ему хотелось остаться одному. Тяжело смириться с мыслью, что человека, которого любишь, к которому готов лететь на крыльях, нет и никогда больше не будет. Какой жестокий смысл вложен в это привычное «никогда!».
И Сергей уже не испытывал той радости, с которой встречал восход солнца в родном городе. Он будто провалился в сырой, мрачный погреб, где так жутко и одиноко…
А солнце светило по-прежнему щедро, город жил бурной жизнью, И над ним все так же высился пустынный Панин бугор…
Сергей долго ходил по опаленному зноем травяному ковру Панина бугра, подставляя лицо теплому воздуху, вихрящемуся у обрыва.
Снизу из города доносились голоса репродукторов, гудки автомобилей, а вокруг сновали ласточки-береговушки, растревоженные близостью человека. Вот черной молнией мелькнуло стремительное тело ястреба. Ласточки в одно мгновение спрятались в свои норки, а одна, не успев укрыться, с жалобным писком упала к ногам Сергея. Она не улетела даже и тогда, когда Сергей наклонился, чтобы взять ее в руки, только в ее маленьком тельце сильнее застучало сердце…
— Не бойся, милая… Безвольный гнется под тяжестью нагрянувшей беды, а сильный духом не согнется, устоит… Лети!
…Дежурная воспитательница провела Сергея в кабинет директора детского дома. Сергей, волнуясь и боясь быть непонятным, рассказал о том, что привело его в детский дом.
— Правильно ли я решил?.. Простите, не знаю вашего имени…
— Полина Сергеевна.
— Как вы считаете, Полина Сергеевна?
Она внимательно посмотрела на Сергея и вместо ответа спросила:
— Вы все обдумали?
— Да.
— А представляете, что значит быть отцом ребенка?
— Не очень… Но я все сделаю, чтобы быть хорошим, настоящим отцом.
— Вы Лидочку видели?
— Нет еще.
— Смотрите, — Полина Сергеевна откинула широкую штору окна, и он увидел ребятишек, играющих во дворе. — Вон она.
— Таня! — изумился Сергей, пораженный сходством Лидочки с матерью: тот же упрямый прищур глаз, смуглое по-цыгански лицо, те же волнистые локоны, падающие на виски и лоб.
Через несколько дней состоялось заседание горисполкома. Сергей уверенно вошел в зал заседаний, где должна была решаться его просьба, судьба его дочери, именно дочери — иначе Сергей уже не называл Лидочку.
Полина Сергеевна улыбнулась ему ободряюще, но больше всего Сергея обрадовало то, что рядом с ней сидел Юрий Андреевич, бывший завуч института, любимый учитель и большой друг студентов.
Поднялся председатель.
— Члены горисполкома ознакомлены с содержанием вашего заявления. У кого будут вопросы к товарищу Березину?
Небольшой сухонький старичок в костюме юриста, насупясь, снял очки и строго спросил:
— Ваша профессия? Трудовой стаж?
— Учитель. Работаю шесть лет.
— Член партии?
— Кандидат.
— Так… А каково мнение вашей семьи по поводу этого заявления?
— У меня еще нет семьи.
— Что же в таком случае заставляет вас взять Лиду Орловцеву на воспитание?
— Не на воспитание. Я хочу, чтобы она была дочерью в моей семье. А почему я это делаю?..
— Да, да, почему?
— Лидочка — дочь Тани Орловцевой, с которой я учился и которую любил, хотя она этого, может быть, и не знала… Я хочу сделать все, чтобы девочка никогда не почувствовала утраты…
Все члены горисполкома поддержали просьбу Сергея, и когда закончилось заседание, каждый подошел к нему и пожал руку.
Юрий Андреевич подошел после всех.
— Что же это такое? Приехал и не показываешься, — сказал он.
— Но мне сказали, что вы не работаете в институте.
— Правильно сказали. Я работаю в горкоме партии… Ну, идем, поговорим…
— Да, Казанцев… Ты прав, его как человека можно пожалеть, но такой конец он сам себе придумал. Я не раз беседовал с ним. Помню, как-то он сказал: надо брать от жизни все, что можно взять. Я спросил, почему он берет только плохое, не оставляет места в своем жизненном багажнике для хорошего. Не ответил.
…Прошел месяц. Отпуск Сергея подходил к концу. Завтра с Лидочкой они едут на Север. Там у Сергея много друзей, они помогут ему окружить Лидочку заботой и настоящим семейным теплом.
Но иногда становилось грустно: ведь спросит же девочка, где мама. И еще было тревожно от того, что вдруг кто-нибудь из знакомых неосторожно напомнит ей, что Сергей не отец.
Сергей позвал девочку: они вместе отправились на концерт, молодёжного фестиваля в летний театр…
Выступал струнный оркестр. Сергей наблюдал за Лидочкой. Она внимательно слушала музыку и так была похожа на Таню.
Закончилось первое отделение, отгремели аплодисменты и в наступившей тишине совсем рядом послышалось пьяное бормотание. Сергей повернулся на этот шум и увидел Казанцева, его отечное лицо.
Сергей невольно прижал Лидочку к себе, чтобы спрятать от этого ужасного человека.
— Почему мы ушли? — спросила Лидочка.
— Нам надо завтра очень рано быть на пристани, — сказал Сергей.
Дома девочка долго расспрашивала Сергея, можно ли там, куда они приедут, ловить удочками рыбу, какие там речки и леса.
Сергей начал рассказывать, а самому казалось, что за окнами в ночной тишине слышатся чьи-то шаги. Он напрягал слух, но, кроме тиканья часов да ровного дыхания девочки ничего не слышал. Успокоившись, он продолжал свой рассказ. Лидочка, засыпая, взяла его руку, прижалась к ней щекой.
— Я нечаянно чуть не уснула… Ты ещё завтра расскажешь … папа, да?
— Расскажу, расскажу. Спи, доченька!
«Вот и «папа»… — радостно подумал Сергей, услышав впервые от дочки это простое, но такое тёплое слово.
— А ты будешь спать рядом, да? Вот здесь, папа. Мне будет тепло.
Лидочка улыбнулась, и эта радостная улыбка и во сне озаряла ее лицо.
«Ленинская правда», 9 июня 1959 года
