А. Лопатин
«Хрусталь» шел на Север. Зарываясь носом в буровато-седую обскую волну, захлестываемый ею при мало-мальски сильном ветре, утлый этот катерок — щепка на широкой обской груди — вторые сутки бороздил ее буроватые воды.
Оставляя позади себя вихреватые буруны, он резво бежал по воде, совсем не чувствуя, что где-то там, под нею — под Обью, под Сосьвой, под Ляпином, — в земной толще таился природный газ. Его нашли сперва в Березово, его нашли потом в Устреме, зафонтанировали скважины в Чуэле и на Алясах, ударили фонтаны в Пахромах и в Игриме, — и теперь вот, поспешая за недолгим северным летом, вездеходы и баржи, катера и вертолеты геофизиков-разведчиков разбрелись по самым глухим уголкам тайги.
Куда-то в одну из бесчисленных обских проток, на север от Березово, месяц назад на баржах и катерах ушла речная сейсмическая партия — и теперь катерок вез геофизикам гидромонитор, масло, консервы, хлеб и взрывчатку, которая им сейчас нужна была больше, чем хлеб.
«Хрусталь» шел на Север. Плыли, уплывали назад низкие, изумрудной зелени берега с пожелтевшими копнами сена, белыми сетями на шестах, избушками рыбаков-ханты. Разыскивая отряд сейсмиков, шнырял катерок из протоки в протоку: завидев дымок над рыбацкой избушкой, спешил пристать к берегу, но, услышав уже ставшее привычным: «Были. Ушли», — снова бороздил эти бурые, словно подкрашенные кармином воды.
Шумная гроза — с громом, с молниями —загнала, было, всех в каюту, но стоило ей отшуметь, как на палубу уже выскочили впервые ехавшие в полевую партию студент-практикант в своей клетчатой рубашке, молоденькая, кокетливо повязанная платочком повариха, возвращавшийся из отпуска инженер, а радуга — многоцветная, многослойная, невиданная — привела сюда главного геофизика экспедиции Семена Львова, мужчину лет сорока пяти, и даже дед — крепкий еще, лет шестидесяти пяти, старик с черно-белой бородой, не смог усидеть в трюме. Он ехал в гости к сыну-волгарю откуда-то с низовьев Волги, вез мешок сушеной, твердой, как булыжник, воблы и теперь, от широты натуры, одаривал ею каждого.
— Это значит — в Тулу со своим самоваром! — поучающе изрек практикант, когда несловоохотливый старик, расчувствовавшись, начал подносить каждому еще по одной рыбине. — Тут, в Оби, такая рыбица водится: нельма, муксун, осетр — что вобле твоей, батя, и во сне не снилась… Нежная, мягкая…
— А ты меня не учи. Не учи! — отрезал старик, надеявшийся этим подарком сделать приятное сыну, уже три года не бывшему дома. — Сам знаю, что твердое, что мягкое…
Занявшись в охотку воблой, люди не сразу заметили, как из-за поворота узкой протоки Громыч вдруг вывернул катер «Гранит», буксировавший баржу с цементом. «Хрусталь» едва успел прижаться к берегу… И пока «Гранит» неуклюже разворачивался в сжатой берегами протоке, откуда ни возьмись, наперерез теплоходу чайкой понеслась красно-белая рыбацкая моторка. Вспенив бурун, она качнулась на волне близ «Гранита», поднялась на гребень — казалось, нос судна вот-вот придавит ее, — потом, шмыгнув перед самым носом судна, выскочила к другому берегу. И в тот же миг, круто развернувшись, снова помчалась к судну.
— Ах, отчаянный какой, — всплеснула руками повариха, когда лодка снова понеслась стрелой и была уже почти у самого носа теплохода.
— Смелый, видать, рыбалка. Геройский! — охотно согласился с ней практикант. — Другой бы ни за что не отважился. Правда ведь?
Встречная волна хлестнула лодчонке в борт, качнувшись, она хлебнула воды, осела и, вдруг резко сбавив ход, заковыляла к берегу, как птица с выщипанными перьями.
— Не смелость это! Кабы для пользы? А так — тьфу! — ни к кому не обращаясь, словно сам себе сказал старик. — Лихачество!
Удачно развернувшись, «Гранит», наконец, увел свою баржу. И снова пошли протоки, вереницею потянулись, заросшие лесом острова, похожие один на другой рукава, соры, старицы. Даже привыкшим к воде, видавшим виды людям было любо это бескрайнее раздолье, это буйство воды и леса. Здесь не сразу поймешь, чего больше — воды или леса. За тридевять земель — с отрогов южного и среднего Урала, со степей Казахстана, из Горного Алтая, Горной Шории и Синьцзяня, со степей Барабы и болот Васюганья собрала Обь это голубое море, принесла его сюда, к Полярному кругу, и расплескала по зеленому лесному океану.
Здесь все величаво: и тайга, и небо, и воды, и лес, и штиль, и шторм… Поднялся ветер, помрачнела Обь, нахмурилась — закружились по воде барашки, взбилась пена. Убегая от шторма, заскочил «Хрусталь» в первую попавшуюся протоку, а навстречу такой же катерок, родной его брат — «Изумруд».
Катера, словно теплоходы, обменялись приветственными гудками, стоявший на палубе матрос что-то начал вычерчивать в воздухе, размахивая рукой с зажатой в ней бескозыркой: «Привет…» — едва успел разобрать знавший морскую азбуку капитан, как вдруг ветер выхватил из рук матроса бескозырку — описав широкую дугу, она шлепнулась в бурун за кормой. И в тот же миг — вслед за бескозыркой — с борта в воду ринулся какой-то черный комочек. «Изумруд» замедлил ход, и когда «Хрусталь» поравнялся с ним, матрос уже отжимал бескозырку, а на палубе, разбрасывая брызги, прыгало черное лохматое существо.
— Вот отчаянная какая собачонка! — не удержавшись, похвалила повариха, посмотрев в сторону соседа.
— Собака — друг человека, девушка! — солидно, по-научному выразился практикант, увидев черные с поволокой глаза соседки.
За бортом пенилась вода. Докрасна раскаленный диск солнца опускался в воду, в пурпур и багрянец, окрашивая спокойно плескавшиеся волны. С гортанными криками, словно опасаясь, что солнце может поджечь Обь, резали воздух чайки. И белоснежной птицей, соперничая с ними, снова несся «Хрусталь» по рукавам и протокам: шел на каждый стук мотора рыбацкого баркаса, на дымок охотничьего костра, на огонь рыбацкой избушки; словно упустившая добычу гончая, рыскал «Хрусталь» по рукавам и старицам, протокам и сорам. Много их попадалось, разве все сосчитаешь?
…Года два назад в Братске, у Падуна, встретил я немолодого уже человека, искренне потрясенного тем, что кроме той, всем известной Оки в Восточной Сибири, есть еще одна Ока, — и несет эта Ока свои воды в Ангару: «Подумайте только: две Оки! Поразительно!» — восхищался он, разводя руками… Как был бы он удивлен, если бы узнал, что в Сибирском Зауралье проплыл я с лесниками по месту на реке, что на карте обозначено как «Три Конды», а за Восточными Саянами, в Туве, в тоджинской тайге, прошел по плесу, что зовется в народе «Сорок Енисеев»…
Две Оки, «Три Конды», «Сорок Енисеев»…
А вот здесь, в низовьях Оби, у Полярного круга, где воды больше, чем в пустыне песка, где рукава — бесчисленны, соры — немеряны, а протоки — не считаны, встретил я название — «Сто Обей».
Сто Обей!
И каких только названий нет у этих рукавов, каждый из которых не меньше Оки или Дона: Юганская Обь, Надымская Обь, Тогутская Обь, Горная Обь, Главная Обь, Сухая Обь, Наречинская Обь, Зырянская Обь, Малая Обь, Большая Обь… Проплывешь ниже — встретишь Худобинскую и Хаманельскую Обь и даже, чего уж никак не ожидаешь, — Индийскую Обь!
Мало, до обидного мало говорят еще об этих краях — пожалуй, куда чаще услышишь разговоры об Енисее, Ангаре, Лене, — но придет сюда с Урала железная дорога, взметнутся ввысь на северных берегах массивы нового города, побежит отсюда на Урал по нитке газопровода обский газ — и новые песни сложат люди об этом удивительном крае…
…Там, где солнце нырнуло в воду, еще долго трепетал багрово-розовый столб — пламенело небо, горели кусты ивняка, красно-золотой рябью сверкала гладь реки и бело-розовые нежные облака лениво поспешали на север. В гулкой вечерней тишине по реке далеко-далеко разносятся звуки — где-то вдали гулко хлопал движок — на перестук мотора «Хрусталь» забрался в глухую протоку по Тогутской Оби. Еще издали были видны приткнувшееся в заливчик судно, суетившиеся на берегу люди. «Наконец-то» — почти одновременно подумали геофизик и капитан. Но нет, радость была преждевременной. Это оказалось не партия — в протоке стояло большое рефрижераторное судно. Тускло поблескивая, в его разверзтые трюмы, точно в огромные рты, с глухим шумом сыпались глазированные, облитые водой и замороженные — золотистый муксун, черно-серебристая нельма, пестрый налим, сырок, язь.
По сходням, перекинутым от берегового холодильника на судно, с ящиками на плечах сновали матросы и грузчики. А на самом рефрижераторе в то же самое время разыгрывалась довольно странная картина: на корме стояло двое матросов. Они сначала хлопали друг друга по рукам. Сбросив пиджак, один из них решительно вышел на фальшборт. Другой носовым платком крепко завязал ему глаза. В лучах юпитера хорошо была видна его фигура в тельняшке с повязкой вокруг головы. Разведя руками в стороны, он осторожно шагнул по фальшборту. Сделал шаг, другой… Так, чуть накренившись к судну, он прошел уже шагов двадцать. Казалось, он благополучно доберется до борта, куда уже перешел его дружок… Как вдруг — полосатая тельняшка мелькнула в воздухе, раздался глухой всплеск падающего тела… И почти вслед за ним в черную воду метнулась еще одна фигура. Нет, это был не тот, что стоял на корме, а третий… Сорвав повязку с глаз, он вытащил неподатливое тело на берег.
— Ах, какой матросик отчаянный, — с дрожью в голосе произнесла повариха. — Утонуть ведь мог. Правда, Саша? — Говорила она, должно быть, искренне, — непонятно было лишь, к кому относились ее слова: к тому, с повязкой, или к тому, кто прыгнул вслед за ним.
— Да. Тут, Катенька, твердость нужна. Несомненно! — положив ей руку на плечо, степенно подтвердил практикант.
— Как ты сказал? Твердость? Какая твердость? — словно впервые услышав эти слова, изумленно переспрашивала девушка. — Какая твердость, Саша?
— Да видишь ли… Как тебе сказать? Ну, твердость духа, что ли.
Преданно заглядывая практиканту в глаза, черноокая повариха допытывалась:
— А кто из них твердый, Саша? Тот матросик, который упал, или другой? Ну, скажи!
— Оба они твердые, Катюша! — не задумываясь, решил практикант. — Понимаешь? Только тот, что с повязкой, — тверже. Да, да! Прыгнуть в воду, понимаешь, может каждый. А вот пройти по борту с повязкой — это не всякий рискнет. Поняла?
— Поняла, Саша!
И только старик с воблой остался при своем мнении.
— Твердость, она, брат, разная бывает, — бубнил он свое. И под конец сказал совсем уже непонятное: — Собачонка, может, тверже этого утопленника. Ты спроси у нее…
— Что верно, то верно, батя! Твердость твердости — рознь, — неожиданно отозвался главный геофизик. — И определить их трудно. Но можно. Хотя… Хотите, я вам два случая расскажу? Хотите, да? Ну, слушайте.
Все смолкли. Укрываясь от ветра, он передвинул скамейку под защиту капитанской рубки.
— На одной из буровых, — начал он при сосредоточенном молчании, — внезапно… Впрочем, это всегда бывает внезапно, — вышел из строя вал привода насоса. Полбеды еще, если бы это случилось зимой. А тут — весна, половодье. А нам эти самые «вешние воды» — что нож острый. Ждать, пока вскроется сор и привезут вал на катере, — это значит, две недели простоя. А мы здесь твердо газ ждали. А вал, между прочим, запасный был. И недалеко…
— Ну так что ж вы? — не удержался практикант.
— А он — на острове…
— Велика беда. Не на луне же…
— А остров — за водой. Протока — метров полтораста. По ней не только ездить — ходить опасно стало. — Он выдержал паузу. — Так вот, мастер, Павел Григорьев, предложил способ перевезти вал. Как? Он дважды переползал через протоку. Лед стоит горбом. Полыньи вокруг. Разводья. Трещины А он — ползет. Лед облымывается, а он — ползет. И, заметьте, не просто ползет, а еще трос с собой тащит. Переполз. Привязал трос за вал. И таким же манером — обратно. С рекой шутки плохи —- лед не надежен был. Проваливался Григорьев два раза. И добро бы, если бы сильный был человек. Нет, с виду — в чем только душа держится. А вот на тебе — решился сам… Ну, а потом-то уж легко стало: трактором, по дну протоки, перетянули вал. — Он помолчал. — Это как называется? Твердость?
— Где же другой пример? — снова не вытерпел практикант.
— Погоди! Дай человеку мысль собрать, — строго обрезал старик.
Геофизик уважительно посмотрел в его сторону.
— А вот и другой пример, — произнес он спокойно. — В очень тяжелых условиях добуривалась другая буровая. И опять — весной, опять — половодье. Вышла из строя трансмиссия. Мы — туда, мы — сюда, — он звонко рассмеялся. — Кругом вода. Трансмиссия тоже имелась запасная. И опять на той же буровой, где протока в полтораста метров. Ну, что делать? Подтащили трансмиссию трактором к берегу. Погрузили эту махину — в ней больше тонны веса — на сани. Сани — за трос. Потянули. На протоке она вся ушла под воду. И вдруг, на тебе — обрыв! Что? Где? Как? Под водой-то не видно. Ну, стали, значит, искать. Между прочим, глубина там — два-три метра. Сначала с БМК искали шестами. Нашли. Катер долго ходил со спущенным якорем — чтобы зацепить трос. Каряги всякие, пни цеплялись. Ну, долго ли, коротко ли, наконец, зацепил. Потащил. И, скажи ты на милость, — опять обрыв. Что делать? Хоть плачь! Дизелист один, худенький такой парнишка. Тихий. Мы его несмелым считали. И вдруг вызвался нырять, чтобы найти трос…
— А вода? — живо перебил практикант.
— Что вода? Вода, как лед. Лед же несло по реке…
— И достал?
— Еще как! Пять раз нырял. И все впустую. «Брось ты это дело, Виктор!» — говорим ему. А он посинел весь, а прекращать не хочет. «Я, — говорит, — его, подлого, все равно найду!» На шестой раз достал…
— Вот это да! — восхищенно отозвался практикант. — Это я понимаю! Это да! По-настоящему…
— Я бы мог вам много чего порассказать. Но привел только эти два примера. Знаете, зачем? — спросил геофизик. — Оба случая на одном острове произошли. Трансмиссию и вал через одну и ту же протоку перетаскивали. А люди — разные. Определите, кто тверже?
— Оба! — не задумываясь, ответил практикант.
— Оба? Тут что скажешь…
Где-то справа за островом раздался гул, отдаленно напоминающий взрыв. Он, этот гул, мгновенно заставил насторожиться взрывника. Он даже привстал на носки и, повернувшись в ту сторону, откуда донесся гул, сложил руки рупором около уха, дожидаясь следующего взрыва. Но вот гул донесся уже явственнее, громче, ближе…
— Стреляют! — уже точно определил взрывник. — Недалеко где-то, — и широкая улыбка растаяла на его буроватом, обожженном ветрами лице. — Я этот гул хоть за пять километров услышу. А тут — близко где-то.
Молчавший до этого, он вдруг как-то повеселел, ожил, заговорил быстро, неожиданно.
— А у нас, знаете, какой случай был? Дорогу мы зимой строили с Устрема на Алясы. Газ там нашли. Ну, ночью возвращались домой на тракторе. Ехали, ехали. А он возьми да и ухни в протоку. Лед, значит, не выдержал. Делать нечего — надо пехом до дому добираться. Пошли. А людей-то трое было: Бобров Анатолий, дизелист, потом механик Валерий, забыл вот фамилию, ну и третий, значит, тракторист Зиганшин Николай. Пошли они. А снег-то — высотой с макушкой закроет. Шли. Шли. Ползли. Есть, пить — нечего. Подируха разгулялась. Метет, сильно метет.
Он остановился, передохнул, обвел взглядом внимательно слушающих его людей.
— Бобров и Валерий идут. А Зиганшин уже из сил выбился. Он меньше всех. Не может идти и все. «Бросьте вы меня, говорит, здесь. А то из-за меня и сами пропадете». Они и сами-то из сил выбились… Но ведь не оставлять же товарища? Взяли его на руки и понесли. Так на руках и несли до дому, как дитя малое. Пришли и свалились на пороге дома.
— А Билл вот бросил своего друга…
— Какой Билл? — не сразу понял взрывник.
— Ну, джеклондоновский. Писатель такой есть. Рассказ у него — «Любовь к жизни» называется… Так там герой один — Билл. Он своего друга бросил в дороге, — охотно пояснил практикант.
— А-а… — отозвался взрывник. — Да какой он, к черту, герой, если товарища в беде бросил. — И возмутился: —Трус он и подлец последний после этого. — Он даже поперхнулся от негодования. — Хотя, что с него спрашивать? Ведь он… Как ты его назвал? Билл? — Он — несознательный… Ну так вот, братцы мои, это еще не все. Сейчас доскажу остальное. Наутро Бобров просыпается и, значит, первым делом на трактор и — айда в тайгу опять. А у его женки, заметьте, день рождения в тот день был… Поехал… Опять пурга метет. Перемело дорогу. Блуждали, блуждали. Нашли трактор. Он уже вмерз в протоку. Долбили, долбили ломами. Отдолбили, вытянули трактор… Это как, по-твоему, называется, молодой человек? Твердость? Это — твердость! А то, что давеча дурак один чуть не утоп зазря, это, я скажу тебе…
Внезапно где-то совсем рядом раздался мелодичный звон: не то школьный звонок звенел, не то — детская игрушка. Оказалось — шла корова с колокольчиком. «Партия рядом» — решили люди. Из-за острова разом выплыли огни. У берега стояла белая баржа со взрывчаткой. Сбоку протоки пристроился катер. Виднелась буровая вышка. По реке тянулся длинный, как веревка, деревянный бон…
Вдоволь нагулявшийся по протокам, рукавам и сорам «Хрусталь» ткнулся носом о берег. По сходням затопали тяжелые кованые сапоги…
«Ленинская правда», 17 октября 1965 года
