Л. Сидоров
Второй час ночи, Усталое время медленно движет стрелки часов. В чердачное окно вползает черная ночь, она, как губка, впитывает в себя густую синеву воздуха и редкие светящиеся пятна неспящих окон.
До утра еще далеко, но Витька уже основательно замерз. Собственно, он не только продрог, но и сильно, очень сильно хочет есть.
Если бы сейчас его увидела бабушка или ребята из восьмой Саратовской школы? Вот были бы удивлены. Маленький, в поношенном пальто и в стоптанных, заляпанных грязью ботинках… Его остроносое лицо давно уже не знало воды и мыла.
Прижавшись сереньким комочком к печной трубе, Витя старается уснуть. Но небольшой колючий морозец безжалостно отгоняет сон. В углу чердака вдруг появились два зеленых мечущихся огонька. Движение Витькиного тела — и они, эти испуганные огоньки, с шипением отлетели в сторону, насторожились и затихли.
Витька мерзнет, кутается в худенькое пальто. Вот уже целую неделю чердак Дома культуры, его битый кирпич, щепки и тряпье служат ему постелью.
Дни проходят медленно и удивительно однообразно. Сегодняшний день не дал Витьке ни работы, ни хлеба, ни тем более человеческой жалости к его судьбе беспризорного подростка.
Открыв глаза, Витька вновь увидел зеленые огни, но их уже было четыре. Он понял: ночные хозяева чердака в волнении. Устало перевернувшись на другой бок, Витька почувствовал, как голод терзает его желудок.
Днем, заранее подготовив себя к безнадежности затеи, он переступил порог кабинета председателя правления райрыболовпотребсоюза.
— Я хочу работать. Я хочу есть!
— Кто ты такой? Поселок у нас небольшой, я, кажется, знаю всех его жителей. У тебя есть родители?
Но Витька упрямо твердит свое:
— Я хочу работать!
— Сколько же тебе лет?
— Семнадцать.
— Покажи паспорт.
Но паспорта у Витьки нет: ему всего пятнадцать.
Председатель, пожилой грузный мужчина, устало встал из-за стола, усадил его на диван, сам сел рядом.
Размазывая по лицу грязными руками слезы, Витька рассказал Андрею Ивановичу все. Раньше он никому не открывался.
Два года назад Витька был мальчишка, как все мальчишки. Любил свой родной город Саратов, восьмую школу и огромную полноводную Волгу.
Отец его был убит в схватке с бандитами, он работал в милиции. Они жили втроем: мать, он и престарелая бабушка мать погибшего отца. Пережив навалившееся горе, его мать, женщина уже в годах, но все еще цветущая, стала вдруг пить. Со временем она потеряла уважение товарищей, родных и любимую работу. Постоянные выпивки требовали денег, много денег. А денег не было. Но мать их нашла в компании таких же пьяниц, тунеядцев и ворюг. Собственно, она не воровала, она только перепродавала краденое. Но это было одно и то же.
Потом суд, вынесший, как многим казалось, мягкое решение, — высылка на четыре года в районы севера. Год спустя, любимая, роднее всех родных, бабушка вдруг скоропостижно умерла.
Мальчик жил один в коммунальной квартире. Ходил в школу. Постепенно все проел, что было. В школе успехами интересовались, а что кушает и как живет Витька не спрашивали. А мальчик вовсе оголодал и, оголодав предельно, стянул па общей кухне небольшой рыбный пирог. Тут же был пойман, схвачен за руку. Но ведь он и не старался украсть незаметно, он просто взял пирог и в один присест съел его.
И поднялись вопли.
— Только от матери-пьяницы избавились, вскормили вора.
— Мы к нему, как к родному… А он среди бела дня…
Ни один голос не раздался в защиту голодного ребенка.
И соседи поволокли его в милицию. Ну, а там что? Факт есть факт! Протокол составлен. Парнишка ничего не отрицает. Потом его исключили из школы, сообщили об этом матери. Мать, к удивлению Витьки и соседей, выслала крохотный перевод, звала к себе на далекий север. Бросив квартиру, Витька поспешно выехал.
Но приехав к матери в далекий поселок лесозаготовителей, он увидел прежнюю, вечно пьяную, распущенную мать. В школу Витька не пошел. На работу начальник лесопункта его не взял: мал годами.
Пьяная мать била его зло, долго и безжалостно.
Витькино терпение лопнуло. В один из ярких весенних дней в худеньком пальто, в рваных, стоптанных ботинках Витька, подгоняемый веселым незлым морозцем, бежал в райцентр. У него была мечта устроиться на работу и жить самостоятельно. Но до сегодняшнего дня он не мог найти ни работы, ни теплого ночлега, ни еды.
Он обошел многие предприятия, его внимательно выслушивали, сочувствовали и смущенные щуплым, хилым видом мальчишки отказывали. При этом снабжали кучей добрых советов. Но советы не кормили. Он голодал.
Выслушав Витьку, Андрей Иванович предложил ему денег. Но Витька не взял: ему было стыдно брать даровые деньги у этого доброго человека. Мальчик просил работу, но подходящей работы для него у Андрея Ивановича не было. Потом он куда-то звонил по телефону и, взяв Витьку за руку, повел в отдел коммунальных предприятий исполкома.
Андрей Иванович что-то долго говорил и доказывал директору, флегматичному сытому человеку с орлиным висячим носом. Успокоив Витьку, он ушел, надеясь, что директор даст Витьке авансом немного денег, посильную работу и устроит с жильем.
Но вышло иначе. Директор, обещая сделать для Витьки все, с уходом Андрея Ивановича не сделал ничего.
Страх перед беспризорным подростком, его неясное прошлое и неопределенное будущее сделали свое дело. Витька снова оказался на улице. Ему уже казалось, что судьба может приносить людям только одни пакости и ни капли радости. К ночи Витька вновь сидел на чердаке. Пошел шестой день, как он голодал.
Два часа ночи. Нетерпимая потребность поесть и холод заставили Витьку слезть с чердака.
Усталые, вялые от голода ноги машинально привели его к огромному зданию гастронома. Застекленные окна были полны бутафорной снедью.
Голод толкнул Витьку на безрассудный шаг… Подойдя к одному из окон, он со злостью высадил ногой огромное стекло. Разнообразная пища гастрономовских прилавков будоражила аппетит. Он брал и жадно поедал все без разбора. Витька даже открыл бутылку водки. Хлебнув прямо из горлышка этой презираемой им жидкости, он поперхнулся, закашлялся, вспомнил мать и густо покраснел. Хмель согревал его застывшее, дрожавшее тело.
Утолив голод, он без страха вылез из разбитого окна. Его лицо больно ударила упругая ветка молодой рябины. Обозлившись, Витька хотел ногой лягнуть молодое деревце, чтобы сломать, но вдруг увидел, что его гибкий, тонкий ствол и без того надломлен… Погладив надломленное дерево рукой, постояв немного, пошел без определенного направления.
Через час, очутившись снова около гастронома, он увидел в предрассветной синеве наступающего утра заспанного сторожа-старичка, угрюмого молодого милиционера и испуганного директора гастронома.
Ему стало стыдно за себя и жаль этих, ни в чем неповинных людей. Он подошел и сознался во всем. Вскоре они все шли в отделение милиции.
Тепло комнаты дежурного, вопросы сморили Витьку, и он уснул, сидя на старом жестком диване. Будить его не стали.
Утром, узнав всю историю Витькиной короткой горемычной жизни, начальник милиции созвал на «консилиум» сотрудников отделения.
— Что делать с Витькой?
Молодой следователь требовал определить его в исправительно-трудовую колонию для малолетних: «ведь он преступник и факты налицо». Мнения разделились. Андрей Иванович как представитель потерпевшей организации заявил:
— Правление райрыболовпотребсоюза, учитывая сложные обстоятельства, побудившие Витьку пойти ка такой шаг, убытки берет на себя и просит определить его на учебу в ремесленное училище.
Начальник долго молчал, курил, выходил нз кабинета и загадочно шептался с женой, вызванной им по телефону в отделение. Тяжело сев за стол, сказал, как отрезал:
— Витька пока поживет у меня, жена приведет его в порядок. Если ему понравится, будет нашим приемным сыном, нет — поедет учиться в ремесленное училище.
Сидевшие в кабинете сотрудники встретили это известие по-разному: кто с неподдельной радостью, кто молчаливо, а некоторые с явным скептицизмом.
На улице занимался день. Ярко светило весеннее солнце. Витька шагал рядом с начальником милиции.
Когда они проходили мимо гастронома, Витька увидел восстановленное оконное стекло. В палисаднике он заметил, что надломленное деревце чьими-то заботливыми руками было подвязано, огорожено и побелено.
Витьке пришла в голову мысль, что сломанное молодое деревце может снова расти и радовать людей своей красотой, если к нему вовремя прикоснутся нежные, заботливые руки чуткого человека.
«Ленинская правда», 30 мая 1965 года
