Старинный городской романс

Николай Коняев, фото Анатолия Лахтина

Тридцать лет назад Степан Аркадьевич, в ту пору просто Стёпа, Стёпушка, Степок удивил родных и близких: он поступил учиться. В техникум. Финансово-кредитный. А вышло так.

Степан вернулся в Почекуево из армии, где честно отслужил своё водителем. Возил высокое начальство – генерала авиации, был с ним на дружеской ноге, но главное — проникся искренней любовью к старинным городским романсам…

Посёлок Почекуево, к счастью почекуевцев обойдённый громкой славой нефтяных и газовых сокровищниц, лежал на левом берегy Оби. Зимой по самые макушки крыш в сугробах, летом – в зелени густого кедрача, Почекуево, казалось, дремало беззаботно все двести лет своей истории. На центральной площади против здания райкома тусклым куполом высилась церквушка, где на загаженном собаками полу хранилась соль в кулях для местного заводика, который, хоть и выглядел невзрачным, в грязь лицом не падал с момента основания, даже экспортировал рыбную продукцию в дружескую Венгрию и чёрную икру в райкомовский буфет. Вблизи теснились, как опята, конторы и конторки, хилый леспромхоз и ветхий краеведческий музей, известный тем, что сохранил до наших дней ценные бумаги декабриста К…

Водителю в посёлке выбирать не приходилось — целил в леспромхоз. Там, в леспромхозовской столовой, работала Верунька. Славная девчушка. Весёлая и с выдумкой. На стене повесила плакат: «В столовой вежливым и скромным будь и наизусть усвой одно — поел, попил, не позабудь тарелочки подать в окно!» Степан охотно подавал свои тарелочки и донимал любовно повариху:

— Опять, стряпуха, ложки грязные?

— Претензии к машине! — Верунька горячилась, и под её халатиком приятно волновалась розовая грудь.

Степан с Верунькой соглашался.

— С машины взятки гладки!

Целил в леспромхоз, но угодил в райфинотдел. Там, подсказали ему вовремя, уволился водитель. Пришлось опять возить начальство. Полный, большеротый и задумчивый заведующий райфо оказался парнем свойским, хоть и без вежливых манер. Он мог и нахамить под настроение, но, нахамив, переживал, поскольку был отходчив.

За рулём водитель от избытка сил и чувств постоянно пел, и городской романс сдружил его с заведующим.

— Спел бы, Стёп! — просил начальник в светлую минуту.

Степан не заставлял себя упрашивать.

— Любимую?

— Ну да.

Водитель с чувством запевал:

Я встретил ва-ас – и всё былое-е

В ат-жившем се-ердце а-жи-ло,

Я вспомнил вре-е-емя за-ла-тое,

И сердцу ста-ала так тепло…

3аведующий вздыхал о чём-то потаённом.

— Эх, Степа-недотёпа, счастливый ты мужик. Потому что ни хрена ещё не петришь!

— А чего тут петрить? – удивлялся Степан. — Мне пока всё ясно. Газуй себе по жизни!

В один из coлнечных погожих дней, когда Степан, вернувшись от Веруньки, намурлыкивал под нос весёленький мотивчик, заведующий райфо откинулся на спинку мягкого сиденья, раздумчиво спросил:

— Что, Стёпа, так и думаем всю жизнь крутить баранку?

— А чё? — захлопал Стёпа длинными ресницами.

— Да как же это «чё»? Тебе учиться нужно.

— Я одиннадцатилетку кончил!

— Глядите на него! То разве грамотёшка? Горе с тобой, Стёпа!

— С меня и этого довольно. Звёзд с неба не хватаю, в начальники не рвусь… Век живи, век учись, а результат известен.

— Брось, Стёпа, эту философию! — осадил начальник. — Она для дураков.  А ты, я вижу, парень правильный. Голова набита не мякиной, видишь много, спрашиваешь мало… С твоим-то, Стёпа, котелком не за рулём сидеть бы, а по праву руку… около меня. Уважать себя, Стёпушка, надо!

— Я и так уважаю.

— Уважает он, глядите на него! — Заведующий прищурился и выпалил внезапно. — Хочешь, Стёпа, замом сделаю? Зама, понимаешь, сотворю! Чуешь, как звучит?

— Да бросьте вы смеяться!

— Я не смеюсь — всерьёз предлагаю. Давай учиться будем, парень. Шоферить — ума не надо. И медведь сумеет, только покажи. Я сам когда-то начинал с руля. Крутил-крутил баранку, а потом дошло: одно дело — шоферить, другое — ездить на машине. Чуешь, Стёпа, разницу?

Стёпа хмыкнул и пожал плечами.

3аведующий печально резюмировал:

— Ничего-то ты не понял, потому что зелёный ещё. Но когда-нибудь поймёшь. Ещё и обо мне не раз вспомянешь. Вот, скажешь, был начальник, так начальник, на путь-дорожку истинную вывел. Короче, Стёп, подумай хорошенько.

Ни хорошенько, ни плохонько водитель думать не желал, к вечеру забыл о разговоре. А начальник, оказалось, помнил.

— Ну как? — спросил через неделю. – Надумал или нет?

— О чём вы, Пал Матвеич?

— Да всё, дружок, о том.

Стёпа рассмеялся от души.

— Да ну, — сказал он, — что вы! Тут женитьба на уме, а вы ко мне с учёбой!

Начальник психанул на Стёпино «Да ну!», аж весь побагровел.

— Остановись, жених!

Степан притормозил.

— Чтоб завтра документы в техникум послал! Не пошлёшь — уволю. Из него, из недотёпы, человека лепят, а он – «Да ну!». — И, не дав опомниться Степану, закруглил спокойно.  — Не сомневайся — запросто поступишь. Сдай на троечки, и всё. Остальное — дело техники. Отучишься — к себе возьму. Мне молодёжь толковая нужна. А ты, я вижу, прирождённый зам. Лови момент, пока я добрый!

— Так ведь свадьба на носу!

— Ты, Стёпа, баб ещё не видел. Погоди. Невелика потеря — повариха. Ведь ты орёл!

— Ну-у, знаете!

— Знаю, знаю! Потом вспомянешь про мои слова.

Вечером Степан крутнулся перед зеркалом, оглядел себя в анфас и профиль, в глаза поглубже заглянул. Ничего орлиного в себе не обнаружил. Нос как нос. Утиный. Подбородок круглый, пухлый. Волосы —  прямые, брови — коротышки. Глаза какие-то бесцветные… Словом, не начальник. Даже и не зам.

— Чёрт его, начальство, знает, — бормотнул он неуверенно. — Со стороны, наверное, видней.

В тот же вечер он всерьёз задумался о будущем. А почему не поступить, пока предоставляется возможность? Котелок не заржавел, думать в состоянии. Диплом не помешает. Какое-никакое, а всё ж — образование.

Поехал. Поступил.

Но пока учился, свойского начальника уличили в махинациях, перевели куда-то на другую должность. К новому — вальяжному и строгому — Степан пойти не пожелал. Свежеиспечённый финансист устроился в инспекцию госстраха. Когда друзья осведомлялись, где и кем он трудится, он простодушно отвечал: инспектором госстраха. Друзья хватались за животики: как Деточкин, ага? Инспектор не на шутку распалялся и, заикаясь от волнения, сбивчиво и путанно объяснял им разницу между страховым инспектором и страховым агентом. Когда же надоело отвечать на подковырки, стал представляться всем подряд сотрудником райфо. Так звучало более внушительно. И главное, почти без дураков: райфо и райгосстрах ютились под одной дырявой крышей.

К новой должности нужна была привычка. Степан сначала уставал от писанины и даже, было дело, подумывал уволиться — скучной показалась работёнка. Тянуло всё-таки к машине. Когда же, наконец, освоился, стал рассуждать примерно так: работа как работа, с рядом преимуществ. Шоферил – царапины и ссадины с пальцев не сходили, мазут, бывало, не соскоблишь, теперь же руки как у пианиста. Да и кем он был тогда? Стёпой-недотёпой. Мальчиком на посылках. А теперь кой для кого и Cтeпaн  Аркадьевич. Мелочь, но приятная. Диплом, опять же, не права — не потеряешь.

С годами незаметно Стёпа стал Степаном Аркадьевичем даже для друзей. К сорока годам он заимел солидное брюшко, глубокие залысины и троих детей: двух девочек и мальчика. Когда они ходили в школу и, случалось, схватывали двойки, он доставал диплом, где чёрной торжественной тушью старательной рукой были выведены круглые пятёрки и, тыча в них пухленьким пальцем, внушал: вот папка ваш учился!

Лишних денег в доме не водилось, жили скромно, на зарплату, но дети вышли в люди. Старшая жила на юге, преподавала в институте, младшая работала врачом, а сын служил в погранвойсках. Жена работала учителем, она была покладистой, с ней жилось легко. Степан Аркадьевич числился в ударниках, его портрет бессменно красовался на Доске почёта. Инспектора ценили в женском коллективе за добросовестность в работе, смысл которой заключался в том, чтоб взять побольше платежей и меньше выдать возмещения с целью превышения доходов над расходами, от чего зависела зарплата. Ещё — за безотказность, редкую усидчивость и красивый почерк. Он, бывало, и открытки к Дню Советской Армии подписывал себе собственноручно. От командировок не отлынивал. Женщины просили: Степан Аркадьич, родненький, съезди за меня туда-то и туда-то, сделай то-то и то-то… И Степан Аркадьевич, хотелось или нет, сдвигал на край стола бумаги, собирался, ехал. Конечно, не совсем за так. Надо было на рыбалку или на охоту, без обиняков выкладывал: девоньки, прикройте! И «девоньки» без всяких прикрывали.

К своим за пятьдесят он сохранил отменное здоровье. До тридцати лет не курил. После, правда, на рыбалке-охоте крепко пристрастился. Зато зимой ходил на лыжах, летом бегал вокруг дома…

Так вот и жил. По вечерам любили помечтать с женой, как, выйдя нa заслуженную пенсию, уедут к дочери на море, купят скромный домик, станут жить-поживать, внуков наживать. Хорошо мечталось.

2

Однажды приснился Степану Аркадьевичу сон. Он увидел себя молодым, за баранкой райфовской «Победы». Весёлым Стёпой-недотёпой. И рядом – бывшего начальника. Павел Матвеевич был необычно угрюм.

«Спел бы, что ли, Стёпа»,  — попросил он тихо.

«Какую, Пал Матвеич?»

«Любимую, дружок».

«Сейчас изобразим». — Степан расправил плечи и выдал в полный голос:

Я встретил ва-ас – и всё былое-е

В ат-жившем се-ердце а-жи-ло…

Как иногда во сне бывает, песня зазвучала сильно и свободно. Как бы сама по себе. Повисла, отделилась, поплыла:

Я вспомнил вре-емя за-ла-тое,

И се-рдцу cтa-лa так тепло…

Павел Матвеевич прискорбно вздохнул.

«Душевно, Стёп, поёшь!»

Степан Аркадьевич-Стёпушка довольно усмехнулся и… открыл глаза. И тотчас впал в уныние. Как если бы во cнe явилась к нему первая любовь…

Весь день преследовала песня. По дороге на работу, в душном кабинете, в тиши пустой квартиры. В ушах звучало неотвязно:

Как поздней о-осенью па-рою

Бывают дни, быва-ает час…

Тоска свербила сердце. Сны, как ни cтpaннo, повторялись. Степан Аркадьевич видел себя молодым и беспечным, ветреным немножко Стёпой-недотёпой за баранкой любимой «Победы». Её давным-давно списали, свезли нa переплавку, взамен приобрели «Москвич», но снилась лишь «Победа». Он будто въяве ощущал тепло баранки, кислый запах папирос угрюмого  начальника, и эти ощущения будили в нём тревогу. Утром через силу плёлся на работу, сидел мрачнее тучи. С девяти до восемнадцати корпел он над бумагами, звонил по телефону, вёл с кем-то разговоры и курил, курил…

Новая начальница, а их сменилось на его веку немало, впервые изъявила недовольство:

— Вам, Степан Аркадьевич, не с бумагами б работать, а прям не знаю, с чем. Все документы пересыпали вонючим табаком. Я вас не узнаю.

— Вы сильно не ругайте нашего Аркадьича! – полушутя-полувсерьёз вступились сослуживицы. – Он всё-таки у нас единственный мужчина. Обидится, уйдёт, что делать станем без него?

Степан Аркадьевич робко улыбнулся.

— Всё, девки, может быть. Возьму вот и надумаю.

— Уж не в райфо ли лыжи навострил? — насторожилась новая начальница.

— Можно и в райфо. Давно к себе зовут.

— А что в райфо-то? Что — в райфо? У них оклады меньше наших!

— Да так оно, — кивнул инспектор, — от добра добра не ищут.

Но и через месяц тоска не унялась. Степан Аркадьевич раздражался по любому поводу.

Однажды неожиданно забрёл в ту самую столовую, где так любил обедать Стёпой-недотёпой. Столовая ничуть не изменилась, разве что вместо вазочек с рябинами стояли вазочки с салфетками да на стене висел плакат иного содержания:  «Хлеба к обеду в меру бери, хлеб —  драгоценность, им не сори!».  Степан Аркадьевич постоял посередине зала и подошёл к раздатчице.

— Чего тебе? — буркнула девица в замызганном халате.

Степан Аркадьевич стушевался.

— Здесь работала когда-то поварихой Вера… Вера Парамонова… Не помните? Весёлая такая!

— Много здесь перебывало весёлых и находчивых! Разве что посудомойка? Тоже Верка. Ветеранка… Но не Парамонова… А сами поглядите!

В амбразуре для посуды маячила косматая старуха…

Степан Аркадьевич с минуту постоял, повернулся, вышел…

Супруга вечером спросила:

— А ты зачем в столовую сегодня заходил?

— Да так, — пожал плечами, — шёл мимо и зашёл.

Жена подозрительно хмыкнула:

— Странно!

Как-то душной белой ночью он вышел покурить, и ноги понесли его через дорогу. Он очутился подле гаража, дрожащими руками вынул из пробоя проржавленный замок, не закрывавшийся на ключ беспечным нынешним водителем, по-воровски — с оглядкой и на цыпочках — прошёл вовнутрь, в сыром тяжёлом полумраке бетонированного склепа разглядел райфовский «москвичок», нащупал сверкнувшую никелевую ручку и, повернув, легонько дёрнул на себя – дверца мягко отошла. Он сел на пассажирское сиденье, обтянутое пледом. Когда глаза привыкли к полумраку, увидел в гнёздышке панели кругляшок брелка. Холодный крупный пот покрыл глубокие залысины. Степан Аркадьевич безотчётно передвинул своё тело на водительское место и тут же испугался дерзкой мысли, вывалился боком из машины. Сердце учащённо билось… Он закурил и успокоился. Затем, раздвинув обе створки сырых ворот, обитых жестью, втиснулся в машину… «Москвичок», как сытый кот, лениво заурчал, дёрнулся и плавно покатился, пересёк райфовский двор, выехал на главную дорогу. Будто оттолкнувшись от неровности асфальта, помчался, набирая скорость, в сторону шоссейки. Степан Аркадьевич вёл автомобиль уверенно, рисково, точно никогда не выпускал руля из рук. И всё в нём пело, ликовало…

Я встретил ва-ас — и всё было-ое

В ат-жившем се-ердце а-жи-ло!..

Домой пришёл под утро. Осторожно лёг, закрыл глаза. Но было ощущение полёта! Будто всё ещё он мчался по шоссейке, и вот уже послушная машина взмыла над асфальтом и понеслась навстречу ветру, а он, не видя полотна дороги, упругой силой запрокинутый назад — летит, летит, летит!..

Ночная вылазка успешно повторилась через месяц, через две недели, через день…

Степан Аркадьевич как с ума сошёл! Всё, что было им заслужено по праву за годы безупречного труда и трезвости мышления — почёт и уважение, — с невероятной лёгкостью ставилось на карту. Всего лишь ради нескольких минут неизъяснимого восторга! Он сознавал, что совершает глупость — да что там глупость! — преступление, ведёт себя как бесшабашный малолеток, искатель приключений! Но, увы, не мог остановиться…

Гром грянул осенью, в начале сентября, дождливой тёмной ночью.  Степан Аркадьевич вёл машину по уже привычному маршруту, весёлый перепляс дождя по крыше «москвичонка» ему казался музыкой восторга. Он вдохновенно пел:

Я встретил ва-ас — и всё было-ое

В ат-жившем ce-eрдцe а-жи-ло!..

Невдалеке от аэропорта, из-за крутого поворота, скрытого стеною кедрача, ударил ослепительный сноп света, и в тот же миг через дорогу метнулась чья-то тень…

«Пеше..!» — молнией сверкнуло в голове. Рывком крутнул баранку влево и даванул по тормозам. Машину бросило в кювет и развернуло, ударило о столб. Раздались лязг металла, треск разбитого стекла…

Утром был переполох. Райфовский шоферюга с пеной на губах кричал нa виноватого инспектора. Новая начальница сосала валидол. Женщины испуганно шептались. Степан Аркадьевич с гипсом на руке, с разбитыми губами, безмолвный, бледный и подавленный, сидел в углу, не поднимая глаз. Днём с Доски почёта испарилась фотография лучшего инспектора. Партийная ячейка родного учреждения готовила суровое собрание. Супруга, не способная принять на веру робкие попытки объяснений, впервые усомнилась в порядочности мужа. Назревал скандал в семье и судилище с райфо. До суда, однако, дело не дошло. Ущерб Степан Аркадьевич сразу возместил, но вскоре вновь напомнил о себе: вздумал увольняться.

Новая начальница, приняв заявление за обиду на строгач, что влепила сгоряча лучшему инспектору, стала отговаривать. Уверяла, что всё давно забылось, что она способна где-то и понять, бывало с ней такое — хотелось сотворить бессмысленную глупость. Бросить все бумаги, полисы, свидетельства, засесть за выкройки и швейную машинку. Выговор она готова снять хоть сию минуту, выговор — пустяк, тем более, ему до пенсии всего-то ничего…

Степан Аркадьевич был неумолим.

— Уж вы, прошу вас, не держите, — отвечал на уговоры. — Поеду к старшей дочке, внуков буду нянчить… Поеду, не держите.

Расстались хорошо. Степан Аркадьевич угощал шампанским. Женщины просили написать, как только доберётся и устроится. Он всем всё обещал.

Через год в инспекцию пришло письмо из Симферополя. Степан Аркадьевич слал сердечные приветы, сознавался, что скучает. Но в коллективе ему сразу не ответили, а потом, как водится, забыли…

А Степан Аркадьевич на новом месте жительства в должности вахтёра общежития благополучно доработал до законной пенсии. Недавно он осуществил заветную мечту — с рук приобрёл автомобиль. В хорошем состоянии. Дети помогли. По воскресеньям он, супруга, дочь с семьёю выезжают за город. Там он уединяется, лежит на пахучей траве, подолгу наблюдает облака. И с грустью думает о том, как, в сущности, нелепо прошла жизнь.

Оставьте комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован.

Яндекс.Метрика