На свободу через Берёзов. Глава 1

Николай Коняев

Берёзовский уезд. 33-й день пути. 1907. 11 февраля

«…Какое бы значение ни имело оружие, не в нём, господа судьи, великая сила. Нет. Не способность массы убивать других, а её великая готовность умирать – вот что, господа судьи, с нашей точки зрения, определяет победу народного восстания…»

Гул восторженных голосов подсудимых, свидетелей и даже бесстрастных, казалось бы, газетных репортёров заглушил заключительные слова вдохновенной речи Бронштейна…

И в этот миг как будто впервые за последние годы он увидел большие, полные слёз глаза матери, с жалостливым упрёком устремлённые на него. Такой беспомощной, растерянной, одинокой увидел её в просторном зале судебных заседаний, в окружении незнакомых, чуждых ей по духу людей.

Увидел отца – с мертвенно-бледным, каменным выражением лица. После блестящего выступления Лейбы он по своей наивности и дремучему невежеству, ожидал, вероятно, немедленного освобождения его из-под стражи, несмотря на то, что утром сын предупредил честно и откровенно – надо готовиться к каторге.

…Видел глаза родителей, сердцем воспринимал их бессловесные страдания, но бодрился, крепко пожимал руки подходившим к нему адвокатам и даже принимал горделивую осанку героя дня.

Суетливые журналисты скорострельными вопросами осаждали многочисленных адвокатов и свидетелей. Судебные и высокие правительственные чины от комментариев воздерживались.

Никто из сочувствующих и даже товарищей по партии не ведал, глядя на его браваду, что на самом деле творилось в душе. До боли жаль стало таких дорогих, таких милых сердцу, исстрадавшихся за него родителей. Он понимал, что должен сказать им в утешение какие-то нежные, добрые, ободряющие слова. Как в детстве, в Яновке, на далёкой херсонщине, когда после очередной безобидной шалости, случалось, с кротким выражением лица неслышно подходил к матери, сидевшей в кресле за чтением, обвивал её шею ручонками и шептал на ушко: «Мамочка, ридна, прости мене, я бильше николи-николи тебе не засмучу!»…

— М-м-ма-а-ма! – сверхусилием воли выдавил из себя слабый стон и словно от внезапного толчка открыл глаза.

Обоз из сорока саней растянулся по замёрзшей Оби едва ли не на пол-версты. Лошади бежали мерной рысью, легко скользили по заснеженному льду крытые кошёвки. По левую сторону отлогого берега тянулись низкорослые кустарники и одиночные корявые берёзы, придавленные тяжёлыми  шапками снега. Ни встречного конного, ни оленного экипажа, ни крестьянской избы, ни остяцкой юрты… Бесконечная снежная пустыня. Однообразный, усыпляющий скрип саней и смягчённый толщей снега топ копыт исходящих паром лошадей…

«Сон?.. Опять этот выматывающий душу тягостный сон!»

Лейба плотней запахнул полушубок, подтянул на себя край тяжёлого войлока, ворохнулся, удобней устраиваясь в кошёвке. Адская, пульсирующая боль отдавала в виски…

Он понял, что опять какое-то время пребывал в новом для себя —  болезненном, близком к бессознательному состоянии забытья, приобретённому, вероятно, за выматывающие унылым однообразием дни и ночи невольничьего санного пути от Тюмени до этого невообразимо далёкого Заполярного Обдорского!

«Ведь точно не спал!»

Только что сотый раз с умилением рассматривал привезённую матерью в тюрьму из Яновки фотографию своих девочек – Зинуши  и Нинуши. Фотографию чудом не выдуло из уснувших рук. Он вложил её в конверт из плотной бумаги, спрятал в боковой карман полушубка. Надел пенсне и тупо уставился на чёткий след санных полозьев впереди бегущей лошади…

Жаль было родителей. Как будто не он, Лейба, а они где-то там, вдали от цивилизации, от признаков человеческого жилья, зябнут в снеговой пустыне. Как же отец сдал за минувший год! Потускнел, обмяк… Разве ж по такому тернистому пути мечтали пустить они своего младшего — неуёмного Лёвушку?  Разве об этом думали-гадали, определив поначалу в хедер, а затем и в Одесское Святого Павла? Не вышло, отец, из твоего Лёвушки рачительного хозяина-арендатора!  Бедная мама, не оправдал твоих надежд!

С восемнадцати лет – по тюрьмам и ссылкам. В побегах, в подполье… Два года одесской тюрьмы, два с половиной иркутской ссылки, эмиграция, два с лишним года ленинских и парвусских университетов в Лондоне. Снова Россия. Россия на стыке двух эпох – империи прошлого — Республики будущего. И – вновь арест, вновь тюрьма, вновь ссылка…

«За участие в преступном сообществе с целью изменения установленного в России основными законами образа правления… на вечное поселение в Сибирь…» — точка, поставленная приговором шестнадцатого ноября минувшего года.

Хорошо, не в кандалах на каторгу. Но всё же, кто скажет, дождутся ли? Суждено ли увидеться? И не слишком ли безжалостно по отношению к родителям? Не слишком ли завышена цена? И разве не жестоко, не подло по отношению к Александре, брошенной в Усть-Куте? К девочкам своим, при живых родителях оставленным на попечение стариков?

Жестоко, надо признать… Очень жестоко. Но иного пути нет и уже не будет.

Александра – женщина умная, сильная, всё понимает, всё простила. Она знает: ни тюрьмы, ни ссылки, ни сиротство собственных детей, ни слёзы родителей, — ничто уже не свернёт с избранного пути, никто и ничто не остановит его – Лейбу Бронштейна.

Борьба – единственная стихия, в которой только и возможна его жизнь, революция – единственный смысл. Александра отдала его революции: «Иди, тебя ждёт большая судьба».

И он всем пожертвует ради достижения великой цели. И Наталья, нежная, любимая Наталья Седова это уже понимает. И если Обдорская ссылка по непредвиденным причинам затянется, он и тогда не отчается, не опустит «крылья». Её «орлёнок» и там, в заполярных снегах, продолжит борьбу. Да и она морально готова к участи жены политссыльного. Вот чуть окрепнет в Терриоках ребёнок  и… посмотрим!

Нет, не откажется от борьбы, тем более, сейчас, когда совместно с Парвусом вышли наконец-то на тот единственно верный путь, которым пойдёт Россия будущего!

Бесплодны споры большевиков с меньшевиками! Не правы ни Ленин, ни Мартов. Ни старики Плеханов и Засулич.

Парвус! Вот кто ближе к истине. В результате буржуазно-демократической революции, которая на пороге, — не диктатура рабочих и крестьян, не власть буржуазии, а диктатура пролетариата. Только диктатура пролетариата! И социалистическая революция победоносна только в условиях мировой пролетарской революции. Только так и не иначе!

Эта вызревшая в политических баталиях теория придаст запаса прочности там, в неведомом Обдорском. «Итоги и перспективы» — это не итог, не точка, это — начало великого дела. Возможно, главного дела жизни!

Унылое, безмолвное, бескрайнее пространство… Эта снежная пустыня хуже заточения. Камера в Петербургской тюрьме теперь представлялась уютным кабинетом: как же там отменно работалось! Трудно поверить, но ведь желал, чтобы петербургское сидение продолжалось как можно дольше.  До тех пор, пока не выкристаллизуются, не выстроятся в ясные и чёткие формулировки окончательные выводы относительно неизбежной революции. Неизбежной – это убедительно доказано всем ходом девятьсот пятого года.  Куда уж убедительней! Куда уж доказательней!

…И даже теперь, в этом нескончаемом пути, он всё ещё не отошёл от напряжения последних тюремных месяцев. Который уже раз заново переживал, взвешивал на чутких весах совести и ответственности каждое произнесённое в суде слово. Оценивал с точки зрения политической тактики каждое принятое решение, каждый поступок, и всё более укреплялся во мнении: ему не в чем себя упрекнуть. Ни в том, что сразу и безоговорочно отверг странные рекомендации ЦК по поводу поведения на процессе. Будто Совет организовал массы для проведения в жизнь всего лишь обещанных октябрьским манифестом свобод. Это выглядело бы по меньшей мере глупо и трусливо.  О надеждах на какие свободы могла идти речь, если сам он уже 18 октября на митинге в Петербурге демонстративно порвал «обманку» графа Витте со словами: «Царский манифест – всего лишь клочок бумаги. Его нам сегодня дали, а завтра порвут в клочки, как это сделаю сейчас я… Наш ответ на эту программу – только демократическая республика!»

Он тысячу раз прав и в том, что не внял советам сверхосторожного Мартова в отрицании обвинений в технической подготовке восстания и в признании только отдельных фактов, подтверждающих вооружение рабочих, но вооружение — для борьбы с черносотенцами.

Он не проиграл – он выиграл, заявив несколько, может быть, неожиданно даже для самой прокуратуры, что Совет, руководя борьбой масс, естественным образом подводил эти массы к сознанию неизбежности вооружённого восстания. Более того, неизбежность подчёркивалась не только в речах «отдельных членов Совета», на чём настаивал Мартов (признание сего означало бы гнусное предательство этих «отдельных членов»), а официальными резолюциями Совета и даже ЦК самой партии. Большевики его позицию поняли и приняли, а вот Мартов, к сожалению, встал в позу, в результате осуждённые коллеги – депутаты-меньшевики поневоле оказались в оппозиции к своему центру…

Ему не в чем упрекнуть и товарищей: все придерживались выработанной стратегии поведения. Никаких оправдательных речей, каждый давал объективную, правдивую картину деятельности Совета, подчёркивал его неразрывную связь с пролетарской массой. Блестяще сказал Богдан: «Как можно было из огромной массы подсудимых, а подсудимыми по этому делу является весь петербургский пролетариат, вырвать небольшую кучку и сделать её ответственной за дело масс!». Лучше не скажешь!

Все, кроме Хрусталёва с его приводившими порой в недоумение двусмысленными ответами на допросах. Мало того, что своими предательскими, по сути, показаниями он посадил на скамью подсудимых поверившего в него беспартийного Голынского, так ещё и категорически отрицал какое бы то ни было отношение к вооружённому восстанию, противопоставив свою тактику тактике Совета…

Ему же не в чем каяться. И даже «неожиданный» отказ от дальнейшего участия в суде после отклонения ходатайства Оскара Грузенберга не был ошибкой. К чему было играть в этом постыдном спектакле «правосудия», в этом фарсе после отказа в приобщении к делу секретного доклада Столыпину бывшего директора Департамента полиции Алексея Лопухина? Мало кто знал и догадывался, каким смертоносным для режима зарядом был начинён доклад Лопухина о провокаторской деятельности высших правительственных лиц в пятом году. Доклад, будь он зачитан, а особенно показания самого Алексея Александровича, будь он допущен в суд в качестве свидетеля, вызвал бы эффект разорвавшейся бомбы и со всей очевидностью доказал бы, что Совет-то как раз вопреки тайным замыслам правительства и не допустил в Петербурге крупных погромов…

Он всё сделал правильно. Его решительный шаг стал впечатляющим «коллективным последним словом» подсудимых, поставившим крест на правосудии прогнившего режима…

Мелодичное поскрипывание саней неожиданно сбилось. Лошади с лёгкой рыси вдруг перешли на шаг. Кошевку по инерции протащило на полсажени вперёд и оттолкнуло назад приподнявшимися вдоль заиндевелых лошадиных боков оглоблями… Впереди идущие подводы взяли круто вправо…

—  Проснулись, господин? – обернулся пожилой ямщик и, мотнув широкой – от ушей до подбородка – заиндевевшей, в сосульках, бородой, радостно известил. – Сш-шитай, приехали! Во-тан он – Берёзов наш, на горушке стоит!

— Где?– встрепенулся Лейба, в прищуре напряжённо вглядываясь вдаль. – Где Берёзов?

— А о-он, на горушке купола видать!

Далеко впереди, на белых холмах, действительно блеснула на закатном солнце луковка золочёного купола…

— Далеко ли ещё?

— Вёрст пять, однако… И будет вам отдых. И вам, и нам, и лошадкам нашим… В Самаровском-то ладно стретили?

— В Самаровском-то? – в тон переспросил Лейба. – В Самаровском – ладно!

— И в Берёзове стренут как надо. По людски. Где-где, а тута вашего брата перебыва-ало!

— Много перебывало?

— О-о, не счесть! Последние год-два везут и везут! Кого в Берёзов, кого в Мужи, а кого и в самоё  Обдорское… Кого так, а кого и в кандалах! Всяких перебывало! – Ямщик  громко понукнул лошадь. – Но-о, уснула мне!  Шагай весельше. Скоро будем!

фото Анатолия Лахтина

Оставьте комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован.

Яндекс.Метрика