Л. Губанова
В задымленном балке скучно дремлет полутьма. За окном беснуется вьюга, слышно, как гремит оторвавшийся лист жести. Ночь.
Буровики спят. Только один сидит у стола, зажав голову руками. Перед ним несколько листов исчерканной бумаги, недокуренная сигарета.
Хлопнула дверь. Человек, стуча обледенелыми валенками, протягивая руки к огню, начал от порога:
— Опять простой! Ну и погодка…
Шапка летит к порогу. В свете печурки видно, что это уже далеко не молодой человек. Или его старит борода?
Звали его просто Харлампиевич или Харлампыч, а сколько было лет мастеру, никто не допытывался.
— Опять оборвало. Заклинило! И это на восьмидесятом метре. Виктор, понимаешь, на восьмидесятом метре, слышишь?
— Слышу.
— До сих пор никаких происшествий, а тут — на тебе. Завтра смогли бы демонтироваться… Теперь будем шарить этот кусок.
— Ну вы, разорались! Потише нельзя? — сонно пробормотал кто-то, и Харлампыч на цыпочках прошел к столу.
— Понимаешь, завтра-то скважина готова должна быть, иначе…
— Да, иначе нам не сдобровать, — улыбнулся Виктор. — Ну, давай, пока чайку, а то у тебя, Харлампыч, не борода, а сплошная сосулька.
— А! — Харлампыч махнул рукой. — Нужен мне твой чай, как… Погорячее чего бы.
— Погорячее так погорячее, — усмехнулся Виктор. Он начал что-то искать в ящике. Загремели консервные банки, рассыпался рафинад.
Водку разлили в кружки. Виктор залпом выпил, чертыхнулся и, боднув головой, начал торопливо закусывать. Мастер повертел кружку перед глазами, понюхал и медленно выпил все до капли, вытерев губы рукавом. Разговаривали вполголоса, прислушиваясь, как скулит и скребется у порога метель.
— Эх-ма! — мастер тяжело опустил голову на руки. — Оторваться бы что ли отсюда. Засиделся я…
Он поднял голову. В серых глазах набухла, вот-вот плеснется через край тоска. Неуютно от такого взгляда.
Харлампыч спрашивает, глядя на измятые листки:
— Пишешь? Я тоже когда-то писал. Тоже ночи напролет просиживал…
Кивнул на неотосланные письма:
— Если писем ждут, их надо отправлять. Сегодня же был вертолет.
— Этих не ждут. — Виктор сдвинул их на угол стола.
Мастер, словно что-то припоминая, пристально посмотрел на Виктора.
— Моих писем тоже никто не ждет. Да я и не пишу. Кому? Куда? Один, как перекати-поле. Куда позовет ветер, туда и я… Колючий, старый… Что смотришь?
Харлампыч рассмеялся сухим смехом. Открыл печурку и ловко накидал поленьев.
— А семья?
— Семья? Была. Только с самого начала как-то не получилось у нас. Не верил я ей. Она была красивой… Потом родилась дочь. Все утихло, успокоилось. Потом начались капризы. Приду из треста чуть позднее, работы было много, не разговаривает. Обидчива стала. Один раз, другой раз скандал… Потом началось каждый день.
Наступала весна. У нас начали формироваться партии. Ну и поманило, повлекло меня. Собрался в Ямало-Ненецкий. Она не придала этому значения, наверное, не верила, что я могу уехать. В мае мы уезжали. Дома не застал никого. Написал записку, в чем-то, кажется, уверял жену, ждать не просил, как захочет — так и будет. Выходил, понимаешь, чуть не заплакал: так вдруг стало жалко себя.
Ребят провожали. А я стоял в сторонке, смотрел на них и горько-горько было на душе. Куда еду? Зачем?
Харлампыч выхватил уголек, прикурил и, глядя в пламя печурки, продолжал:
— Вошел в свой вагон, оглянулся, вижу: по перрону бежит она, дочурку за ручонку держит. Страшно стало, захотелось спрыгнуть с подножки, остаться. Дочурка улыбалась и говорила: «Папочка, какой ты дождливый!» А это у меня слезы, понимаешь…
Поезд тронулся, я посмотрел в глаза жены. Они глубоко запали, но не просили, не умоляли меня. Не верила или рада была? Вдруг вижу: к ней спешит какой-то мужчина с ее сумочкой. Рванулся я в вагон — и в купе без оглядки, понимаешь…
Харлампыч чиркнул спичкой. Веки судорожно подергивались. Иссеченное ветрами лицо багровело от тепла, водки и волнения. Он пристально смотрел на Виктора, и Виктору опять стало не по себе от этих тоскующих глаз. Передернув плечами, как от озноба, Виктор выдавил:
— А потом?
— Потом встретил другую. Почему я ее раньше не встретил? Почему не слыхал ее голоса, ее смеха, почему мы проходили раньше мимо друг друга? Практикантка была. Работала в сейсмоотряде, проявляла сейсмоленточки. Жила в соседнем балке с поварихой… Рядом мы жили. Прибежит, бывало, к нам за чем-нибудь, все перевернет, везде сунется, растормошит нас и умчится. Мы называли ее Чижик. Иногда смотрит на меня, глазищи огромные, притронется к моей бороде и скажет: «Стра-а-шный какой!» Потом отскочит и уже с веником по балку носится, пыль столбом поднимает. Любили ее у нас в отряде. Иногда почувствует мой взгляд, тревожно обернется и тихо уйдет к себе. Ходили мы с ней по одной тропиночке — расходились, а тут вся тундра тесной стала.
Харлампыч тяжело и глубоко вздохнул. Сделал несколько жадных затяжек и с ожесточением бросил папиросу в пламя. Дрожащими пальцами взял другую. Виктор дал ему прикурить.
— Начались дожди… Вот в один из таких дней я сидел у себя без работы: зашиб ногу. Сижу, смотрю на соседний балок и хочу, чтоб Чижик была дома. Увидел ее в окно — сердце чуть не выскочило из груди. Бросился в балок к ним, вбежал, стою на пороге… Она смотрит испуганно, потом закинула волосы за спину, только что, видать, вымыла их, и протягивает руки… Не помню, как сделал я к ней эти последние шаги. Она не отошла, не крикнула на меня, прижалась, вздрагивает. Я запутался в ее волосах, ух, и длиннющие были! Поднял ее голову, — губы сухие, горячие, глаза глубокие, и слезинки в них крохотные, бисерные… Перевернулось у меня в груди все, понимаешь? Помню, прошептала, словно обожгла своим первым, доверчивым «ты»: «Я знала, что ты придешь».
Харлампыч долго, слишком долго молчал, вспоминая прошлое, улыбаясь ему…
— А жена? — неожиданно прервал молчание Виктор.
Харлампыч вздрогнул.
— Писем из дома не получил ни одного. Окольными путями дошло до меня, что жена не очень-то скучает. Потом мы с ней развелись, по-хорошему, мирно. Дочурку жалко… А мое сердце было отдано в такие ласковые руки. Да недолго, только длилось мое счастье…
Харлампыч рванулся.
— Нет ее больше, нет! Понимаешь, браток? Умерла она. Попала в аварию и умерла. На моей груди умирала, понимаешь? Смотри.
И Виктор увидел широкую белую прядь.
Харлампыч закашлялся, уронил голову на руки. Белая прядь струилась по пальцам, светлая, она составляла резкий контраст с темными в ссадинах руками.
Трещали дрова, сонно ворочался кто-то. За стенами плакала вьюга.
— Как ее звали? — спросил Виктор.
— Вика…
— Что?! — Виктор резко вскочил, ударился головой и бросился к Харлампычу. — Что? — Харлампыч грустно улыбнулся:
— Да… Я давно это знаю, что были брат и сестра — Витек и Вика и что…
— Замолчи, замолчи! — кричал Виктор и метался по балку.
Харлампыч пошел к порогу, начал одеваться. Виктор бросился к нему.
— Подожди, Харлампыч, подожди. Вика — моя сестра, это точно. Она была в Ямало-Ненецком… Вика — моя сестра… Но ее давно нет. Года четыре…
— Пять, без двух недель.
Харлампыч взял за плечи Виктора, притянул к себе.
— Родные мы с тобой, Витек…
«Ленинская правда», 25 декабря 1965 года
