Ю. Кибардин
Второй день над аэродромом свистела метель.
В зале ожидания сидело четверо. Тощий гражданин в дворницком тулупе, положив на острые колени пухлый чемодан, томно колупал крутые яйца. Под окном, на сдвинутых скамейках лежал усатый мужчина в собачьих унтах и страстно храпел. У печки сидел розовощекий парень с девушкой. Когда звуковые рулады усатого достигали свирепых нот, девушка вздрагивала и нервно шептала парню:
— Стасик, скажите этому товарищу, что так храпеть неприлично.
— Знаете, Нина, — говорил Стасик и делал папироской эллипс, — У каждого мужчины свои слабости: один любит кефир, другой не может без алкоголя, третий без комфорта, четвертому подавай храп на временных аэродромах.
Вдруг дверь пискнула, и с тугой подушкой пара ввалился высокий парень в медвежьей дохе.
— Салют покорителям нефтяной целины!
Пришелец радостно разглядывал пассажиров.
— Аплодисментов не надо, — весело попросил парень и бесцеремонно сбросил унты усатого на пол.
Тощий хихикнул. Нина не сводила глаза с веселого попутчика. Стасик молчал и ревниво мял папиросу.
— Вот вы, папаша, — наседал энергично парень на протирающего глаза усатого, — наверное, тоже любитель мужественной романтики северных широт?
— Ну и что?
— А ничего. Я тоже романтик и не могу без трудностей. Между прочим, мечтаю отпустить усы. Для солидности.
— Вы бы для солидности рассказали что-нибудь умное.
— Сейчас расскажу умное.
Он вытащил из-за пазухи толстый круг колбасы и стянул, как чулок, хрустящий целлофан.
— Еще в розовом детстве мне папа часто говорил: «Рома, жизнь дается один раз, и прожить ее надо так, чтобы полностью удовлетворить свои потребности». Папа был умным человеком и собирал на поле жизни только цветы.
— А ваш папа не пробовал пахать это самое поле жизни? — иронически спросил Стасик.
— Нет, — захохотал Рома, — это утомляет и отражается на желудке. Мой папа мечтатель и любит вкусно покушать. Эту слабость к тонким блюдам он щедро передал мне. Но я грубый романтик. Я хочу собирать цветы охапками.
— Как это понимать? — насмешливо спросил усатый и переглянулся с пилотом. Тот вышел от радиста и глядел на веселого романтика.
— Очень просто, — тонко улыбнулся романтик. — Здесь, в Сибири, на новых нефтепромыслах можно срывать целые букеты сторублевых ассигнаций. Да, да. Не смотрите, девушка, на меня январским морозом. Я человек нежный и обожаю девичью непосредственность. Так вот. Когда экспедиция осваивает все скважины, заработки, естественно, падают. Это меня оскорбляет, и я укладываю чемоданы. Я человек прямой и говорю то, что думаю. Тем более, что мы с вами сейчас разлетимся, как в море корабли. Я говорю: давайте смотреть на жизнь трезво — потребность всегда больше возможностей. Я преклоняюсь перед ударными бригадами молодых буровиков. Они лезут на самые трудные участки, всю жизнь ютятся в холодных балках. Они не знают уюта современных квартир. Поэтому им не очень нужны деньги и их не тянет в цивилизованные города.
— Слушайте вы, цветочник, — тихо спросил усатый, — вы слышали о Павке Корчагине или о строителях Комсомольска-на-Амуре?
— Не считайте меня профаном, передовой бригадир, я волнуюсь, когда читаю о людях, перекованных в нержавеющую сталь. Мне хочется рыдать над лишениями комсомольцев тридцатых годов.
— Да, то что не тонет, можно перелить только в удобрения, — усмехнулся Стасик. — А в отношении комсомольцев и буровых бригад вы дали маху. Стремления к цивилизации, у них не меньше, чем у вас. Только они живут сегодня в балках для того, чтобы завтра у нас не было медвежьих углов и чтобы тонких блюд было в достатке.
— Коллега, не читайте мне эпиграфы к морали, — обиделся «романтик».
Из диспетчерской вышел радист и сказал:
— Товарищи, Сосновая дала погоду. Можете лететь.
Пассажиры пошли к самолету. «Романтик» ожесточенно запихивал в карман колбасу. Она скользила по жирным пальцам и упрямо не хотела лезть в черную дыру дохи.
Когда «романтик» подбежал к самолету, летчик уже втягивал лесенку в пассажирскую кабину.
— Постойте, постойте, а я? — тонко закричал «романтик». — Товарищи, спустите лесенку! Я хочу лететь с вами!
Летчик пожал плечами:
— Места все заняты. Вы лишний.
И захлопнул дверцу самолета.
«Ленинская правда», 17 ноября 1964 года
