А. Медведев
Ровно гудит подвесной мотор.
Летнее половодье начинает спадать, но сколько еще воды! Речная пойма раскинулась на десятки километров. Речки и протоки выделяются в этом море только редкими полосками тальника и осинника, а озера — щетками камышей…
Андрей Никифорович глушит мотор. Лодка по инерции подходит к низко склонившейся над водой ветле.
Лет шесть не видел старый рыбак своего внука. Повзрослел Виктор, стал серьезнее, но все такой же белобрысый, синеглазый и нос чуточку вздернут.
— Не подкачаем? — чуть прищурив глаза спрашивает дед. Сам Андрей Никифорович давно уже на пенсии, но по-прежнему каждый год выезжает на лов.
— Конечно, нет, — задорно отвечает Виктор.
— А вдруг… того… сорвемся?
— С тобой — нет!
— Ишь ты — со мной. А я что?.. — Хитро улыбается дед, — Вдвоем ведь придется ловить…
Вечер тихий, солнечный Сети поставлены в лайды. Причудливыми языками мигает костер на маленьком, заросшем тальником и березами, островке. Виктор любит в подобные часы отдыха слушать рассказы своего деда о прежней жизни. И на этот раз долго упрашивать его не пришлось.
Подбросив в костер пару сухих валежин, дед поудобнее расположился у огня и неторопливо повел рассказ.
— Деревенька наша в Енисейской губернии, маленькая, ничем не приметная.
— В Енисейской?
— Да. После колчаковщины я уже на Оби-то осел, но про это после… Мужики землю пахали, горб на богачей гнули, занимались разными промыслами.
Я в ту пору в твоих годах был. Заинтересовал меня один ссыльный из тех, что жили у нас в деревне. Случайно с ним встретился на охоте. Потом зачастил, что ни вечер — к нему. Брат мой, Григорий, когда узнал, что я к ссыльному хожу, грозить начал, да разве удержишь…
Помню, прихожу один раз, а у Павла Владимировича (так звали ссыльного) кто-то из городских сидит. Лоб широкий, голова начинает лысеть, а глаза проницательные, добрые. Рубашка белая, пиджак, пальто, вижу, висит.
— Знакомьтесь. Это Ульянов Владимир Ильич.
Поначалу я оробел немного: про защитника крестьян много рассказов по деревне ходило. А Владимир Ильич улыбнулся, пожал мне руку и этак просто спрашивает:
— Ну, как крестьянская жизнь?
Долго мы говорили в тот вечер. Узнав, что я охотник, Ильич попросился взять его на охоту…
— На глухарей я еще не охотился, — признался он.
Я беспокоился сильно — очень уж хотелось, чтобы Ильич глухаря убил.
Полночь, а глухарей все нет. «Что случилось? Место известное, неужели лиса наведалась и распугала», — терзался я.
Время бежало незаметно. Скучать с Владимиром Ильичем было некогда. Все он жизнью нашей интересовался.
Вдруг далеко в стороне послышался знакомый шелест крыльев. Потом все смолкло, и в предрассветной тишине скоро донеслось еле слышное и каждый раз неповторимо волнующее: «Тэк!.. Тэк!..» Глухариная песня!
Осторожными шажками мы приблизились к токующей птице.
— Стреляйте, Владимир Ильич!
— Нет-нет, подождем…
На фоне посветлевшего неба, каким оно бывает незадолго до восхода солнца, темнел силуэт глухаря. Крылья полуопущены, хвост веером.
— Стреляйте!
— Послушаем…
Песня звучит все увереннее. Сколько весенней страсти в ней! Напряжение растет и навеянное пением и природой очарование передается нам.
— Я еще ни разу не слушал так близко глухариную песню, — с волнением прошептал Ильич.
«Кэ!.. Тэкэ!.. Тэкэ!…»
Песня глухаря — это жизнь тайги, шелест хвои, поскрипывание надломленного дерева, треск валежника.
Удивительный человек Владимир Ильич! Я много раз слушал пение глухаря, но ничего особенного в нем не находил.
«Тэкэ!.. Тэкэ!..» — мелодия, достигнув наибольшей выразительности, постепенно переходит в звуки, похожие на шепот, а потом внезапно обрывается.
Пауза… Кто-то из нас делает неосторожное движение, и глухарь с шумом срывается с дерева.
— Такой охоты мне еще не доводилось видеть! — довольный улыбается Владимир Ильич…
…Виктор лежит на тальниковых ветвях и задумчиво смотрит на затухающий костер.
«Какой счастливый дед», — думает он.
с. Троица, Самаровский район
«Ленинская правда», 1 мая 1960 года
