Владимир Плесовских
Манси для своих селений всегда выбирают места с расчетом обосноваться надолго, удобно, близко от богатых урманов, рек и озер. Здесь, в югорской тайге, найти такие места не трудно. Десятки, сотни верст можно ехать по таежным рекам, не встретив ни одного селения. Но если уже выбрано место, то обязательно рядом будет устье маленькой, удобной для промысла речки или горловина богатейшего сора, неоглядная тайга с дремучими кедровыми борами и широкая пойма с черемухой, смородиной и рябиной.
Теперь даже самые древние старики не помнят, когда появилась первая юрта в устьях Кемпаша и Лобоньи, а сейчас стоят здесь летние юрты, разделенные Лобоньей на две половины, и в версте от них, в густом кедровнике, у ключей с прозрачной ледяной водой, — зимнее поселение. Красивое, веселое, удобное место. И пища, и материал для жилья, и дрова — все рядом. Не зря Лобонья была облюбована местными князьями, основавшими здесь свой городок еще задолго до первых набегов новгородских ватажников и царских воевод.
Охотно селились здесь и пришельцы из-за Камня. Две богатые красивые реки, сотни озер вокруг и нескончаемый зеленый шум буйного кедрача — что еще надо рыбаку и охотнику?
От самых отрогов Урала, вершины которого отчетливо в ясную погоду видны на западной кромке горизонта, до священного урмана Люлимвор, ощетинившегося на востоке, в долине разлита спокойная размеренная тишина. Ничто не пугает ни птицу, ни зверя, ни косяки сырка и сельди-тугунка.
В теплые погожие вечера, когда нежаркое августовское солнце начинало склоняться к синеющим увалам уральских предгорий, на песчаной косе ляпинского берега, усыпанной разноцветными обломками, часто появлялись два жителя Лобоньи — Юван-ойка и его приемный сын Сережка.
Они оставались здесь, пока последние лучи солнца не скрывались за вершинами Камня. В юртах все давно привыкли к этому и, пожалуй, удивились бы, не появись Юван-ойка с Сережкой на облюбованном месте.
Хлопотливые манси, отлично знающие цену времени в конце лета, не осуждали старика: поработал на своем веку. Пусть отдыхает на своем Юван-камне.
Иногда к Юван-ойке приходил на косу молодой учитель Улякси, приехавший в Лобонью из Щекурьи организовать здесь школу. Они подолгу беседовали или просто сидели молча, вслушиваясь в неуемную песню природы.
Учитель уже довольно легко говорил по-мансийски. Он знал уйму разных историй, и Сережке, скромно сидевшему в сторонке, было интересно слушать разговоры старших. Много в них было такого, что накрепко западало в память, будоражило гибкую мальчишечью фантазию.
Юван-ойка говорил, что отдает нынче Сережку учиться, и он тоже будет учителем, приедет в Лобонью и построит здесь новую большую школу. Ведь говорит же учитель, что дом, отданный под школу, маленький и неудобный…
В это время короткого бабьего лета на берегу хрустальной реки особенно хорошо. Солнечные зайчики утопают в прозрачных ляпинских струях и, переламываясь, беспорядочно мечутся в глубине. По Ляпину гуляет серебристая рябь, будто сказочная рыба извивается, внезапно оказавшись среди непролазной тальниковой чащобы.
Юван-ойка не видит этой удивительной картины заката уже три года, но он чувствует ее сердцем, память сохранила все ее яркие краски. Поэтому и не сходит с его лица, обласканного солнечным теплом и легкими порывами ветерка, тихая улыбка.
Есть люди, рядом с которыми постоянно чувствуешь себя согретым. Таким для Сережки был Юван-ойка. Внешне — никакой назойливой ласки, на которую часто падки всепрощающие старухи. Юван-ойка любил Сережку, искренне привязался к нему. Больше никого у старика не осталось. Он часто, как с равным, советовался с мальчиком, но от большого физического труда, к которому привыкают манси с раннего детства, всячески оберегал. Давно уже Сережка просится ловить плавной сетью сырка, с завистью поглядывает на старенькую берданку, но Юван-ойка непреклонен. «Все успеешь. И наработаешься, и устанешь еще…»
— Эх, Сережка, Сережка, — бормочет старик, гладя ершистую макушку мальчишки. — Скучно тебе со мной, вот и рвешься к мужицкой работе. Ладно уж, скоро поедем с тобой. Попробуем…
— Да нет, Юван-ойка… Мне не скучно. Ты интересные сказки знаешь…
— Что стоят сказки! Будь у меня глаза… Сходили бы мы с тобой на Обь, на Камень… Видишь горы-то?
— Вижу. Сегодня они совсем хорошо видны.
— Значит погода будет добрая… Вот где красота настоящая. Никакая сказка такого не расскажет, это глазами видеть надо.
— А разве здесь плохо? — не соглашается мальчик.
— Не плохо… Нет. Каждому своя родина красива… Много раз уходил я из Лобоньи. Иной раз рассержусь и думаю, — насовсем ушел… А видишь вот, не выдержал. Совсем старый и слепой, а, как собака, все равно к дому приполз.
Старик надолго замолкает, слушает крики чаек, будто отыскивает в них, как в шуме толпы народа, знакомые голоса. А Сережка всматривается в глубокие морщины на лице Юван-ойки и гадает, какая из них появилась на Оби, а какая после каслания по Уралу. Юван-ойка сам говорил, что каждая морщинка — это след от пройденной дороги и тем глубже и заметнее она, чем труднее пройденный путь. А уж он-то знает, что он прошел по земле немало. Вон лицо, как кора на старом кедре, потрескавшаяся и мшистая…
Отрывок из неоконченной повести
