И. Искра, член КПСС с 1917 года
Более сорока лет тому назад в Кондинском районе по командировке Уральского обкома партии заместителем председателя райисполкома и членом бюро райкома партии работал старый большевик тов. Искра Иван Алексеевич.
Ниже мы печатаем его воспоминания о Еремее Ивановиче Ендине, первом коммунисте Конды из ханты.
…Поздним морозным декабрьским вечером в 1924 году мы въехали в село Болчары и подвернули к одиноко стоящему дому, выделяющемуся от других своими размерами.
Из дома на улицу падал свет керосиновой лампы. В воротах появился молодой человек.
— Товарищ учитель, принимай гостя из Тобольска. Мы, почитай, совсем замерзли, — сказал обрадованный концу длинного пути тоболяк.
Хозяин радушно пригласил в дом. Вот мы и в тепле.
— Заведующий школой Кремлев! — представился встретивший нас молодой человек в кожанке.
Назвался и я. При этом сказал, что еду из Екатеринбурга (ныне Свердловск), Уральский обком партии послал меня в Конду на работу в райисполком.
Кремлев хлопотливо завозился с самоваром, подбросил в железную печку дров.
Вскоре на пороге дома появился тихий и невысокий человек:
— Слышу, какие-то гости подъехали, думаю: может, кооператор какой, пришел проведать. Тут мы всякому гостю рады, дико живем, — он дружески подал мне руку — Ерема Ендин.
— Это мой друг ханты, кандидат партии Еремей Иванович, единственный и первый коммунист в Конде из местного населения. Предводитель бедноты и здешний кооператор, — весело рекомендовал вошедшего Кремлев.
За чаем мы разговорились. Самовар незаметно был выпит, беседовали о многом и о разном, иногда перебивая вопросами друг друга. Болчаровцев интересовали новости Москвы, страны, Урала и Тобольска, а меня — жизнь Конды, где мне предстояло жить и работать. Спать легли только под утро.
Но заснул я не сразу. Два человека, с которыми провел я первые часы пребывания в новом для меня крае, очень заинтересовали и произвели сильное и доброе впечатление. Еще раз припомнил весь наш ночной разговор.
Было очевидным, что веселый энтузиаст — просвещенец Кремлев с энергией работал в школе. Он говорил о сметливости детей ханты, которых еще мало в школе, о недостатке учебников и тетрадей, о большой загрузке учителя. Здание школы давно требовало капитального ремонта, стены плохо сопротивлялись холоду.
— Думаем вот с Еремой организовать в Болчарах комсомольскую ячейку. Можно бы и пионерскую. А пока здесь я один комсомолец, — озабоченно сказал Кремлев.
— И я один здесь коммунист. Надо бы тоже ячейку сделать. В сентябре я был в Тобольске, приглашали меня на окружную партийную конференцию, там я говорил, чтобы у нас в Конде и в Болчарах было больше коммунистов. Обещали помогать, — вставил Еремей Иванович.
— А как и где вы, Еремей Иванович, вступили в партию, — поинтересовался я.
— Прошлым годом речная от пароходства экспедиция тут на Иртыше была. Меня, как местного человека, приглашали показывать им речки и протоки. Работал я с ними дружно. Они мне сказали, что понравился я им, и вот они говорят: «Ты, Ерема, бедняцкого класса, политику понимаешь, Ленина любишь, мы тебя примем в партию. Согласен?» Я им сказал: «Конечно, согласен, рад даже буду до самой смерти за Ленина стоять, буду выполнять и правила партийные». Они четверо подняли руки за меня, чтоб я стал коммунистом, и приняли кандидатом партии, выдали мне бумажку с печатью. В сентябре я ее в Тобольский окружком партии отдал, и мне дали кандидатскую карточку, потом допустили меня на конференцию. А кто теперь принимать меня в члены партии будет? — с беспокойством он спрашивал меня.
Утром в закоптелом ведре варили щук. Еремей Иванович продолжал засыпать меня вопросами:
— Скажи, говорят, что тринадцатый партийный съезд много и хорошо говорил о кооперации?
— Да, — ответил я, — много на съезде говорили и о торговле, и о кооперации. Вот с собой у меня резолюция съезда. Слушай, прочту одно интересующее тебя место.
Ендин прослушал, задумался, а потом, улыбнувшись, проговорил:
— Да, да. Хорошо, понимаю. Смычка будет. Смычка деревни и города, и фабрики. Плохо, что я почти неграмотный, я сам бы читал все эти постановления.
Меня поразила осведомленность Еремея Ивановича. Он политически правильно ориентировался в хозяйственной обстановке страны и местного края, правильно понимал классовое расслоение деревни. Он сказал мне, что в Болчаровском сельсовете русские и ханты живут дружно, вместе рыбачат.
Тобольского извозчика я проводил домой, а из Болчар поехал с кондинским ямщиком. На пути лежала в восемь домиков деревня Пушта, до которой Еремей Иванович взялся проводить меня.
— Пуштинские ханты входят в мой кооператив, мы там с народом поговорим. Народ там бедный, и грамотных нет совсем, — пояснил мне Ендин.
Вот здесь-то, в Пуште, я увидел, каким громадным авторитетом среди населения пользуется коммунист Ендин. Ханты встретили его как дорогого человека, любезно беседовали с ним, задавали ему массу вопросов, обсуждали всякие хозяйственные дела деревни. Ендин неторопливо и спокойно выслушивал людей, давал им советы, а по некоторым вопросам советовался со стариками.
В одну из изб деревни собрались все пуштинцы. Еремей Иванович познакомил меня с собравшимися:
— Теперь это будет наш районный работник. Партия его послала к нам. Он Ленина видел. Заводской человек. В Москве бывал, — добавил он от себя.
Я сразу почувствовал расположение и доверие ко мне ханты. И посыпались вопросы:
— Скоро ли будет хорошая жизнь? Ерема говорит нам, что Советская власть выправляется, крепнет и что скоро будет у нас и холст, и ситец, и керосин, и хлеб, и сахар, и соль. Ерема — наш человек, ему мы верим, но все же скажите: правильно ли это?
Объяснять было нелегко. Но смекалистый Ендин помогал мне. Он же был и переводчиком. Многие женщины почти не понимали по-русски.
Страна только что становилась на ноги, а в северных районах многие хозяйственные, торговые, снабженческие вопросы были еще не решены. Требовалась большая политическая работа среди масс. Газет выписывалось очень и очень мало. Население было неграмотным на 90 процентов. К организации ликбезов только приступали.
Мое внимание привлекло висевшее на стене тяжелое и массивное ружье. Я спросил Еремея Ивановича, сколько оно весит.
— Полпуда. При царице Екатерине его делали. Такое же в селе Красный Яр у Андрея Васильевича Пахтышева имеется. Старинное ружье, но надо нам заводить легкие тульские ружья, — со знанием дела пояснил Ендин.
Одна женщина задала вопрос, правильно ли говорят, что она равноправна с мужиком? Все рассмеялись, а какой-то старик сказал:
— Этими пустяками гостя не занимай.
После того, как Еремей Иванович перевел мне этот разговор, я ухватился за него и разъяснил принципы советского равноправия.
Наконец, пуштинцы проводили меня в дальнейший путь. Распрощался со мною и Ендин. Он должен был возвращаться в Болчары.
Путь до Нахрачей был очень тяжелым. Злой и холодный ветер ошалело и жестоко метал снежные волны. Полуголодная лошадь часто останавливалась. Кучер, ладно говоривший по-русски, рассказывал мне то о плохой и противной дороге, то о Пуште, то о наводнении, которое оставило их без сена, без рыбы, сказалось на сборе ягод и на пушном промысле. Наконец, заговорил он о Ендине:
— Ерема — хороший человек. Если бы он не защищал нас, бедняков, то от богатеев совсем было бы нам плохо. Ерема — честный человек, чужих денег не берет, работает на народ бесплатно (без жалования). Он такой же бедный, как и мы. Корысти нет у него.
— Да, да, видно, что он бескорыстный человек, — согласился я.
Нахрачи — районный центр, куда мы приехали ночью, встретил нас лаем собак.
— Чужой конь, чужой человек, собаки это чуют и не любят, — Объяснил мне пуштинец.
Утром я увидел, что не более двадцати домов было в Нахрачах и десяток-полтора юрт без крыш, 230 человек — вот все население Нахрачей! В селе были райисполком, школа, медпункт, фактории госторга и селькоопа. Почтальон Пуртов пешком носил три раза в месяц почту из села Демьянского.
Хорошо меня встретили коммунисты района Самоловов, Петр Пуртов и Аликин.
— Рады пополнению наших рядов, — шутя сказал «генерал без армии» секретарь райкома Пуртов. Когда сказал я им о Ендине, то Пуртов рассказал:
— Ерема — золотой человек! Первый коммунист из местного населения. Мы ведь все приезжие, а Ендин болчаровский. Он наш помощник. Ездил в сентябре на окружную партийную конференцию в Тобольск. Последующая работа в районе и встречи, переписка с Ендиным показали большие способности этого человека. Он был заботлив, беспокоен о нуждах народа, исключительно работоспособен, разворотливый работник, умный и практически дельный труженик из местного национального населения. Когда, например, район посылал Ендина в Тобольск для отбора товаров, то он обеспечивал привоз нужного ассортимента, многое предвидел и попутно настойчиво решал вопросы в окружных торговых и кооперативных организациях. Болчаровский кооператив не имел неприятностей, связанных с растратами и недостачами товаров, наценки на товары, не были высокими. Селькооп, руководимый Ендиным, перевыполнял планы заготовок пушнины, ягод, рыбы. Были у Ендина ярые враги из кулаков. Они поносили Ендина, рассказывали про него злые небылицы. Ендин вел с ними достойную борьбу, острым чутьем бедняка угадывал их махинации и сговор.
Шли годы, пролетели десятки лет. Красные следопыты Кондинской средней школы разыскали меня. Завязалась переписка. Замечательный человек, заслуженная учительница школ РСФСР Екатерина Васильевна Головкина заочно письменно сдружила меня по-новому с новыми людьми Конды. Вспомнил и я кондинского коммуниста Еремея Ивановича Ендина. Где он? Мне хотелось разыскать его. Ответ из Болчар поразил меня своей нелепостью. Ендина в живых нет. Он стал жертвой клеветнических наветов в годы культа личности. Честное имя мужественного труженика, первого кооператора Конды, первого коммуниста-ханты восстановлено.
«Ленинская правда», 10 ноября 1966 года
