Г. Слинкина
Между двух обшарпанных «бурлачков», наконец, установили «композитку», старую, потертую. Чудаки сплавщики! Такое музыкальное название дали обыкновенному лесовозному лихтеру. Впрочем, это мне по душе. Нравится и то, что на носу «композитки» возится крепенький, плотный рябой шкипер, большеголовый в коричневато-рыжем берете. Ни дать ни взять гриб-боровик, поклеванный птицами.
Плохо то, что нет леса. Ушли два катера за кошелем. Уехали все мужчины, кроме дяди Васи, нашего «берегового» размулевщика. Баржу мы установили, а сами так и остались на понтоне маленького крана. Сидим и смотрим на шкипера. Какой он? Скандалист или добрый, понимающий наши трудности, или просто шкипер-тряпка, который носится с береговых боков на речные, видит крен, а настоящего совета не может дать.
Вероятно, добрый малый. Почувствовав наши взгляды, он обернулся.
— Ну как, сплавщики, скоро отпустите?
— Смены три? — спрашиваю дядю Васю (я еще новичок в этом деле).
— Да, пожалуй, — согласно кивает он и, заботливым цепким взглядом окинув чокеры, зло цедит:
— Опять все в колышках, и мастер невесть где ходит. А бабам мука одна. Надо будет напомнить такелажному мастеру, чтобы подлиннее сделали тросы.
Потом, помогая, добавляет:
— Ты после смены забежь-ка в красный уголок к Олегу. Помоги ему «Молнию» оформить. С утра парень рисует, мается.
— Ладно, дядя Вася, забегу, — обещаю.
А сама уже мысленно подыскиваю нужные слова для краткой информации. Неожиданно для себя спрашиваю:
— Дядя Вася, кто вы такой, что до всего дело вам, до всего забота?
— Человек я, Танюшка, человек, — улыбнувшись, отвечает рабочий. — На то и живу, чтоб всего касаться.
— И я так же вот буду, — даю я себе клятву.
И на душе светло. Сразу и остро чувствую, что мне только недавно ударил в грудь упругий хвойный ветер моей восемнадцатой весны.
«Боровик», покончив со своими делами, с хозяйственной сумкой в руке тяжело спрыгнул к нам.
— Здоров ты, брат, — добродушно рассмеялся дядя Вася. — Аж качнуло!
В дяди Васиных глазах засуетились смешинки-чертики, затеяв чехарду, далее морщинки на бронзовом лице повеселели. По душе ему, видно, плотный шкипер. А тот стоит, широко расставив ноги в поношенных сандалетах, и смотрит пристально, не мигая.
Он первый потянулся к размулевщику:
— Вася!
— Иван! — изумился сплавщик и, встав, ткнул приветственно кулаком в шкиперову грудь.
— Васька, Васька, — бестолково заговорил «боровик». — Вот так встреча! Не знал, не гадал.
— Ну чего ты, чего, — усмехнулся дядя Вася. А у самого блестки влажные в глазах.
— Сытый ты стал да здоровый, небось на войне посуше был.
— Да вот семью здесь я свою нашел, обратно в Ленинград не поехал. Вот так, Иван. Родина — она везде, лишь бы земля была советская.
— Работаешь-то где?
— Да вот тут и работаю, на причале, — широко развел руками дядя Вася, словно хотел обнять шумную пристань катеров и теплоходов, сирены, голоса спешащих по большому мосту сплавщиков в брезентовых робах с баграми на плечах.
Шкипер пожевал толстыми губами:
— А зимой где?
— Зимой в столярке. И сейчас бы мог, да людей на сплаве мало. Плюнул на свои раненья да и попросил перевести сюда. Людно здесь, хорошо, и рубли длинные, — смеясь, закончил дядя Вася.
Но шутку его шкипер не понял. Счел это за откровенность.
— Что и говорить, Вася, жизнь — копейка. Человек ищет где лучше.
— Не всякий, — потемнел лицом дядя Вася, — не всякий, Иван. Ты, к примеру, ищешь?
— Ищу, — глухо проговорил шкипер. — Ищу, потому как здоровье потерял, много еще чего потерял.
— Много ль потеряно, Иван? — зорко всматриваясь в глаза собеседника, спросил сплавщик. — Много ль потеряно у тебя, коль по земле ходишь этаким здоровяком. Не себе ищи лучшего, людям ищи! После войны что у нас осталось, а теперь гляди — корабли в космос отправляем, вот таких девчат вырастили, — кивнул в мою сторону распалившийся дядя Вася. — А потому что все вместе старались, скопом. А ты все себе ищешь добра.
Рябое безбровое лицо шкипера наливалось багровой краской.
— Ты не учи, Василий, меня, не учи. Хватит мне той науки, что тогда чуть меня не пристрелила. Хватит мне хлопот. Я их на войне отработал. Все, все отработал! Каюк, теперь спокою хочу! — И, тяжело дыша, закончил: — Год-два поплаваю — и все.
— Ты войну не трожь, Иван, не трожь, — сиплым шепотом хлестнул дядя Бася. — Война — несчастье общее, никто там не отрабатывал. А ты тем более не отработал. Грех на тебе, пятно несмываемое.
И, круто повернувшись, пошел прочь, спрыгнул с потока, вразвалку дошел до большого моста и присел к женщинам.
Я все смотрела и смотрела на шкипера, точно какое-то оцепенение сковало меня, и ни шагнуть мне, ни слова сказать.
— Таня! — позвали с моста.
Шкипер вздрогнул и двинулся вяло, странно обрюзгший, круглоплечий, рыхлый.
Нет, это уже был не крепенький «боровик». Впереди меня шел зачервивевший старый гриб.
«Ленинская правда», 2 февраля 1964 года
