С. Морозов-Уральский
Когда мы подходили к селению, раздались вдруг оглушительные звуки барабанного боя.
Их быстро подхватила тайга. Гром стал расти, шириться, сливаясь с неистовым лаем собак.
Шаманят!
…Поодаль от юрт, в чаще, на настиле из березовых жердей лежала голова медведя. Вокруг толпились гости, собравшиеся «играть медведя». Перед головой медведя сидел на корточках, дико блуждая глазами, молодой манси и неистово колотил по пузатому барабану.
Главный виновник торжества — Петр Амедьев — нетерпеливо теребил руками переброшенные через плечи длинные косы. Его сжигало нетерпение. Все готово, нужно начинать, а шаман все еще барабанит.
Грохот все усиливался. Толпа замерла.
Вдруг в барабане словно лопнула какая-то пружина, грохот оборвался, и шаман с криком повалился на утоптанный снег.
Через несколько минут он встал и, шатаясь, хриплым голосом произнес:
— Бог леса велел голову «лесного хозяина» нести в юрту, окружить ее почестями, каких требует хозяин леса — медведь.
Шаман остановился у левого кола, к которому была привязана березка, пошептал, перешел к среднему колу, где привязана елка, и затем к последнему, где привязан молодой кедр, снова пошептал и уже громко сказал, обращаясь к народу:
— Русские боги также велят праздновать медведя. Они обещали не сердиться на охотника и еще обещали ему счастливую охоту.
Петр Амедьев подхватил голову и, прижимая ее к груди, понес к себе в юрту. За ним последовали гости.
В юрте Петра Амедьева было убрано по-праздничному. Все шкуры из родового сундука вынуты и развешаны по стенам. Посредине юрты поставлен низенький стол, накрытый цветным платком, а на нем — голова «хозяина леса». Два серебряных полтинника прикрывают глаза зверя. Между ушей навешано много бус и разных украшений, временно снятых с женщин. Вокруг головы на столе все представители тайги: лось, росомаха, олень, козел и даже заяц, сделанные из пресного теста.
В ярко пылающем чувале кипит огромный котел медвежьего мяса.
Женщины гремят побрякушками на одежде, валяют около юрты в снегу тушу виновника торжества, а мужчины упражняются в стрельбе из лука. Бунчит туго натянутая тетива, стрела со свистом режет воздух и впивается в кедр, на котором висит маленький кружок из бересты.
— Все готово! — объявляет хозяйка, и гости с шумом врываются в юрту.
Шаман сделал неопределенный знак рукой, торжественно обошел вокруг стола и, став перед мордой зверя, клятвенно произнес, прижав руку к сердцу:
— Не сердись, хозяин леса, не наш охотник убил тебя. Тебя убил огонь, придуманный русскими. У-у-у, шайтан русский! Зачем обидел нашего хозяина? Мы тебя любим, хозяин леса! Ой, как любим, нам тебя жалко! — и, наклонившись, шаман поцеловал в губы мертвую голову.
За ним проделали эту же церемонию все присутствующие.
В большое корыто вывалили варево и поставили около стола. Шаман с чашкой вина подошел к голове и ткнул в губы зверя.
Потом залпом выпил всю чашку вина и, порывшись в вареве и выбрав лучший кусок, стал закусывать. Чарка пошла вкруговую.
Откуда-то появилась музыка: многострунные гусли на палке дугой, полено со струнами наподобие скрипки и сучок вместо смычка, нечто вроде гитары с шестью струнами из оленьих жил.
Музыка была вначале нестройная, но потом полились нежные мелодии. Расступилась толпа, и в круг выскочил Петр Амедьев с красным платком в руках.
Священный танец «хозяина леса»!
Танцор прыгал, словно его поджаривали на горячих угольях, и легко взмахивал руками в такт музыки.
С востока ворвались в глухомань яркие лучи солнца.
Встрепенулась тайга, запела.
Музыкантам поднесли по чарке вина. Новый котел варева опрокинули в корыто, но теперь уже корыто было поставлено не у стола, а на открытом воздухе, у юрты.
На середину вышли два танцора. Один остановился как вкопанный — он изображал обломок березы, второй — охотника, потерявшего надежду найти живого человека.
Сначала музыка льется грустно, плачет, как потерявший надежду охотник. Потом — рванулись звонкие трели с бешеными переборами. Звенит музыка, пляшет охотник вокруг березы. Вдруг в стройные звуки врывается слабый крик. Он становится сильнее и сильнее.
— Я приставлю сучок к обломку березы, и будет рука, — заявляет охотник и, хватая сучок, вытягивает его кверху — и поднялась рука у обломка березы…
Смелее, призывнее гудят струны, увереннее взмахи рук плясуна, и ноги не сбиваются с такта.
Дернул охотник другой сучок, и образовалась вторая рука у обломка березы.
«Береза с руками, но без головы, все еще не человек». Мечется плясун, высоко подпрыгивает, слегка касается вершины, и у обломка березы появляется голова с родным, широким лицом и братской улыбкой…
«Ноги дай!» — кричат струны, врываясь в стройную мелодию танца.
Разбежался охотник, ткнул ногой в бок березы, наклонился и отставил ногу. Пляшет охотник, любуется, радостно блещут глаза, скоро у него будет товарищ, с которым разделит он тоску. Струны призывно гудят: «торопись… торопись… торопись!..»
Разбежался охотник, толкнул в другой бок березы, наклонился и отставил другую ногу…
Сейчас уже не тоскует музыка, в ней — гул победы, крик восторга. Врываются в рокот струн звуки приказа: «Раскачай… раскачай… И береза пойдет вместе с тобой танцевать». Пляшет танцор и раскачивает обломок березы с головой, руками и ногами.
И вдруг береза пошла в пляс вместе с охотником. Пляшет охотник с вновь обретенным товарищем под звонкие призывные трели…
Солнце стало, припекать, дохнуло жаром, ожил день звонкой капелью, и только тогда утомленные гости разошлись по домам.
Замерла жизнь в пауле, даже собаки — и те всхрапывали, растянувшись на припеке.
К вечеру вогулы снова столпились у юрты Петра и прислушивались к заманчивому бульканью котла, в котором варилась на этот раз оленина.
Шаман и Петр Амедьев, вымазанные сажей, кривлялись перед головой медведя и клятвенно заверяли ее, что убил медведя русский огонь.
На следующую ночь у юрты появились люди в берестяных масках, и началось представление, содержание которого таково:
Живет манси, имеет двух сыновей, здоровых и крепких, как кедры. Вдруг заболел старший сын. Пошел отец к шаману, а шаман просит за лечение семь оленей. Вышел манси на болото и кричит: «ой-ой-ой-ой-чо-чо-чох-па-а!» Сбегаются к нему олени. Взвивается длинный аркан, падает в стадо и ловит белых оленей за рога. Привел отец к шаману семь белых оленей, и говорит ему шаман: «Иди, твой сын здоров». Идет манси домой, весело на душе, запел песню веселую, как день весны. А дома плачут: умер сын… Прошло несколько дней — заболел второй сын. Шаман просит за лечение семь пестрых оленей. Пришел манси домой, а дома второй сын помер. Схоронили второго сына, плачет манси. А потом сам заболел. Осердился манси на шамана, пополз к нему. Стонет, охает, ползет по пням болот, по тайге. Три дня и три ночи полз манси. Добрался до юрты шамана, а его нет дома. Схватил тогда манси бога-шайтана и давай бить. Бьет идола и слышит, как сила прибывает. Совсем уничтожил шайтана — и здоров стал… Стал здоров — стоит и думает: «Эх, жалко, если б раньше знал, как здоровым быть, не пропали б мои сыновья и были бы целы мои олени…»
«Народы Северного Урала» — Свердловск, 1937
