Григорий Матвеевич Дмитриев-Садовников
…«Сибирь — золотое дно!» — говорят иностранцы; «Сибирь — золотое дно!» — передается из уст в уста среди нашей интеллигенции; и вот мы в Сибири.
Стоят леса, молчат леса, и, кажется, нет конца этим лесам и болотам; громадные заливные луга — сора мерно колышут сочными густыми травами; бурливо шумят и рокочут реки; цепями протянулись мрачные, угрюмые горы, как сторожа этого загадочного царства; кое-где местами густо, подавляемые ширью окружающей местности, раскинулись людские поселения, убогие и тесные; войдешь внутрь — та же теснота и убожество; разговоришься с обитателями этих селений, — жалобы на судьбу: иллюзии исчезли.
«Да ведь у вас здесь золотое дно», — с укором говорят этому обитателю, нищему среди богатств.
«На, лешак! — удивленно устауривается сибиряк, — неужто и впрямь золотое дно!» И приятно ему, и обидно: старожил здешний, а не знает, что на золотом дне живет.
Уехал заезжий человек, а сибиряк уснул. Спит и видит золотые сны. Проснулся — хмуро, неуютно, пустынно вокруг, а тут — то тот, то другой наедут и дудят ему в уши, как люди из таких же мест золото добывают. Свирепеет сибиряк, как медведь, хватается то за то, то за другое: ничего не выходит, и… курит с горя самосадку (самогон — Ред.), забываясь в ее угаре.
Беспомощность народа по созданию лучшей жизни сказывается на каждом шагу.
У сибиряка открылась школа — он туда.
— Золотое дно у меня?
— Золотое дно.
— Врешь, парень?!
— Нисколько.
— Научи, как это самое золото достать?
— Дудки: мое дело — ребят грамоте учить.
— А, так ты вон как!..
И — опять запил. Однако ребят своих в школу отправил.
Выучились у сибиряка ребята и тоже: кто ребят учит, кто людей лечит, кто молебны служит, а кто тех и других судит.
А сибиряк всех кормит, самосадку пьет: однако — невтерпеж стало: опять идет в школу.
— Показывай, где у меня золото, а то тебе и мне капут: из сил выбиваюсь!
— Это не мое дело. Мое дело ребят учить, мое дело людей лечить, мое дело молебны служить; да я, брат, дальше своей хаты и бывать-то не бываю, и где у тебя твое золото лежит — знать не знаю!
— А мне сказывали: на сорах оно да в урманах.
— На сорах? в урманах? А это что такое: сор? урман?
— На, пятнай тя, да ты тутошний? Вон за колдобоиной — сор, за сором — урман…
— Колдобоина?!
— На, на, лешак! Возьми, лешак, задави, лешак! — разводит руками сибиряк, — спятил малый! Да неужто у вас все такие?! Кто теперь моему горюшку поможет?
И опять запил!
И так проходит жизнь.
Предо мною сейчас наш сибирский учитель. Необходимость заставляет народ то и дело обращаться к нему — и тут начинается разговор на непонятных друг другу языках; учитель не знает народа.
Чтобы врачу хорошо лечить, ему необходимо изучить человеческий организм; точно так же и учителю, если он желает принести пользу народу, необходимо изучить этот народ; благосостояние народа связано с землей, — учителю необходимо взяться и за изучение земли, в широком смысле этого понятия, и, лишь исполнив это, он может указать сибиряку на местонахождение затерявшегося золотого дна.
Мне вспоминаются первые годы своего учительства. Я провел их среди остяков р. Ваха, правого притока р. Оби, в Сургутском уезде. Место глухое, верст на 500 к ю.-в. и з. и «бесконечность» к с. лишь два небольших селения с русскими полуобостячившимися жителями — остальные инородцы. Они зверолово-рыболовы, живущие замкнутой, безынтересной с первого взгляда жизнью.
Слегка познакомился с ними.
Лето остяк живет в берестяном конусном чуме, который некоторые из вас видели воочию и почти каждый в изображении. По видимости простое, на самом деле не так просто: бересто сдирается с березы в известное время года (весною, когда дерево полно свежего, душистого сока), известным образом обрабатывается (проваривается, иногда в воде, иногда в рыбьем жиру, чтобы не было ломким), сшивается крапивными нитками (выработка которых также дело сложное) в полотнища, из которых выкраивается поверхность конуса — чума…
С первых же шагов пришлось натолкнуться на целые отрасли местных ремесел, незнакомых как мне, так и широкому кругу русского населения других уездов.
Последуем за остяком-охотником.
Он едет в обласе, легкой лодочке-душегубке, выдолбленной из осинового ствола, едет по зеркальной поверхности широко разлившегося сора.
Остяк поет. Пение монотонное, мертвое.
Я стал знакомиться с языком.
«Как красивы ее глаза, точно вода ваховская», — поет остяк про любимую девушку. «Это — кожа земли», — поет он про ее земное дерно. «А это глаза ее: они плачут», — поет он про береговые ключи — родники. «Ворожат, бывало, — дикий олень пробежит и застрелят его, и сердце ему перережут, чтобы не мучился, умер скорее», — поет былина.
Чем дальше, тем шире развертывался предо мной этот красочный, образный язык, язык природы.
И вдруг, я был поражен: по-остяцки собравшиеся на сход люди — мыр, по-русски — мир, по-черемиски — мари, есть и финское племя меря — люди; если откинуть разницу легко смешиваемых гласных, получится однозначущий корень мр — люди.
Это заставило меня заинтересоваться родственными остякам сибирскими народцами, и уже из научных трудов я узнал, что они являются или остатками или преемниками той таинственной Чуди, которая занимала когда-то северную и среднюю часть Европейской России и Западную Сибирь.
Но в научных трудах я не нашел указаний на одно значение указанного мною корня Мр в русском и вышепоименованных инородческих языках.
История учит, что еще до призвания варягов северные славяне и чудь составили союзы, следовательно — сходились на сходбища, на которых нельзя избежать, чтобы они не назывались каким-либо одним именем. И сам собой напрашивается вывод, что это имя — Мр.
Сравнивая далее остятские слова с русскими, я натолкнулся на следующее: остяки называют себя яг — народ: этот корень есть в славянском языке: поляк — полевой человек, народ, поляне, древляне, северяне и т.д. (як — единственное число переходит в яне): як, яне — народ.
В науке спорен вопрос о значении и происхождении слова варяг. Некоторые ученые производят его от корней древнегерманского языка, но по смыслу оно славяно-чудское: славянское вар — разбойник, и чудское (или даже славянское) яг — человек, народ.
Когда я объяснял ученикам-инородцам смысл вышеуказанных слов, я ясно замечал их интерес к своему прошлому, интерес к прошлому и др. народов, а отсюда, как следствие, интерес вообще к жизни, а следовательно, и улучшение ее, начавшееся от сравнения с другой, более лучшей жизнью, которая начала развиваться при одинаковых с ними условиях. Следя за параллельным развитием обеих народностей, наталкиваешься и на культурное развитие одной: пойдешь этим путем — найдешь золотое дно.
Следуя этим путем, учитель и народ увидят, что им необходимы и знания культурного народа, знания, которые были бы пригодны на этом пути; подобные знания могут на месте проверяться опытом, а это — путь, связывающий народ с наукой через своего посредника-учителя.
Но может ли учитель один более или менее успешно выполнить эту задачу?
Прошлые годы опять встают передо мною. Оторванный от населенных местностей, я шел одиноко, случайно знакомясь с научными трудами по заинтересовавшим меня вопросам, не обмениваясь мнениями с другими; работа двигалась медленно. Напр., я два года доставал словарь остяцкого языка Патканова, и, наконец, достал, но на немецком языке; отсюда вывод, чтобы изучение шло организованным путем.
Другие народы уже давно идут этим путем. Напр., в Финляндии учителя являются не только лично научными работниками, поддерживая связь между собою, а являются и руководителями местных научных кружков. Благодаря этим местным работникам, были выяснены многие научные запросы, заинтересованные наукой рядовые работники становились учеными.
Что же можно изучить нашим кружкам?
Говоря об остяках, об охоте с луком, о их образном языке, мы лишь слегка приподняли ту завесу, за которой столько таинственного (как, напр., шаманизм) и интересного!
Это в остяках, а как пестро население Тобольской губ.: тут и татары, остатки тех орд, пред которыми дрожала Европа, вогулы, самоеды, зыряне и др. Их эпос, их ценные наблюдения над природой почти не изучены. Наконец, и наше русское население, смесь выходцев из разных местностей Европейской России, которое, к стыду нашему, также не изучено. А тут есть, что почерпнуть: народная медицина, приметы погоды и т.д., и т.д.
Мелкие инородческие племена вымирают: вымирают и наши русские старики, носители народных сокровищ, а с их смертию навеки исчезнет и то, что успел отвоевать народ от природы; придется снова остановиться пред уже разгаданными загадками.
Нам, пока не поздно, остается последовать примеру хотя бы финляндцев: взяться за изучение своей родины, памятуя слова: знание своей страны есть сила, без которой народный труд не может быть успешным.
