Ирина Притчина
— Слово предоставляется ветерану труда, отличнику народного просвещения Петру Лаврентьевичу Хозяинову…
…Из-за стола президиума вышел к трибуне крепкий, коренастый человек и заговорил, явно не пользуясь подготовленными для выступления записями. Чувствовалось — волнуется ветеран, но не подводила его многолетняя привычка говорить перед аудиторией, и потому речь лилась спокойно, без срывов. Поведал Петр Лаврентьевич участникам окружного слета молодых учителей о том, как начиналась его трудовая биография, о поколении педагогов, которым пришлось не только учить и воспитывать детей, но и неустанно вести агитационную, лекторскую, пропагандистскую работу среди населения. Но коротким, до обидного коротким получился рассказ с трибуны. Поэтому в перерыве между выступлениями я подошла к Хозяинову, и несколько неожиданное для меня на молодежном слете знакомство вылилось в долгую-долгую беседу, полную воспоминаний о дне минувшем и впечатлений от дня сегодняшнего.
…Шалила весенняя норовистая волна, играла смешным закопченным пароходиком, носившим имя неведомого ни одному из пассажиров, неизвестно чем прославившегося Гашунина. «Гашунин» еле полз, переваливаясь с боку на бок, и Петр Хозяинов тихо поругивался, кляня неуклюжесть и медлительность этой посудины: «Эх, скорее бы На лодку пересесть, скорее бы весла в руки, скорее бы…» А река кропила редкими холодными брызгами его вихры, круглое разгоряченное лицо: уймись, мол, директор, успеешь, никуда твоя школа не убежит. Но директору было двадцать лет от роду, а в эти годы любому свойственно торопиться. Хотя кто его там, ждал на песчаном берегу Конды? Да никто. Село Красный Яр Алтайского сельсовета располагало в то время начальной нацшколой, и мало кому было ведомо, что решили на ее базе организовать семилетнюю школу-интернат. До осени сделать все, чтобы учебный год начался как обычно — такое указание получил комсомолец Хозяинов от районного отдела народного образования.
К концу рокового военного июня в Красном Яру, да и во всей округе не осталось ни плотников, ни печников, ни стекольщиков, но первосентябрьский звонок не отменялся, а потому те десять молодых учителей, что прибыли вслед за Хозяиновым, взялись осваивать нужные ремесла. Руки двадцатилетнего директора почти не отмывались от смолы, глины, рубаха не просыхала от пота. Но вот застеклили окна, впервые затопили печки…
— Как бы наша школа не загорелась, — обеспокоенно поглядывали сельчане на пламя, что вырывалось из труб вперемешку с дымом.
— Видать, напортачили что-то ребята… Да и то, ведь печку сложить — наука хитрая. Не всякому печнику и не всякий раз удается. А тут-молодые да безопытные враз захотели добиться своего. Эх… интеллигенция…
Никак не верили местные жители, что в сентябре здесь начнет работу семилетка. Но то ли потому, что интеллигенты были в основном рабоче-крестьянской мастеровой закваски, то ли потому, что глину для печек они замешивали не столько на кондинской водице, сколько, выражаясь образно, на энтузиазме, труд их не пропал даром — школа не загорелась, а была готова встретить ребятишек теплом и уютом. Это были впервые уехавшие надолго из родного дома мальчишки и девчонки: 40 манси и 20 русских, дети из самых разных селений — от Болчар до Реденького. Скольких матерей пришлось уговорить педагогам, чтоб отпустили своих дочерей и сыновей учиться!
Пришла пора распрощаться и молодым супругам Хозяиновым, хоть и не на войну уходил Петр. Зимой 1942-го его избрали первым секретарем Кондинского райкома комсомола. Директорствовать за него осталась жена Стеша с двумя крохотными дочками на руках.
Бесконечные командировки и в осеннюю непогодь, и в лютые зимние морозы — такой была война для комсомольского вожака. Летом садился в обласок и плыл по Конде, благо сноровку в гребле сын иртышского рыбака имел немалую. Зимой впрягал в сани тощую райкомовскую лошаденку и трогался в долгий и вовсе не безопасный путь: на зимнике можно было скорее повстречаться с волком или с медведем, нежели с человеком.
…Как много времени прошло с тех пор… Так много, что даже самые тяжелые дни и часы достает сил вспоминать с улыбкой. И по лицу сегодняшнего Хозяинова я вижу, что думать о молодости ему даже приятно, как и всякому честно прожившему жизнь человеку. А здесь, на слете, многое навевает воспоминания. Проходят мимо красивые, стройные, прекрасно одетые девушки. И кажется, вот-вот мелькнет среди них улыбающееся юное лицо его Стеши, Степаниды Ивановны — жены, коллеги и друга. Эх, ей бы в те далекие годы вот такие красивые платья носить вместо подштопанных, подлатанных, выцветших…
Да, невозможно вспоминать, не сравнивая прошлого с сегодняшним днем. Вот почему разговор у нас с Петром Лаврентьевичем зашел не просто о его тогдашнем житье-бытье, а о двух поколениях педагогов — о тех, кто отдал молодость борьбе за всеобщую грамотность здесь, на Севере, в сороковые годы, и тех, кто сражается за всеобщее среднее образование сегодня, когда цивилизация утвердилась даже в самых глухих уголках Югры.
— Что ж, два поколения не могут не отличаться друг от друга. Это естественно. Вот мы уже кое-что выяснили насчет материальных условий, в которых начинали работу я и мои ровесники. Плохие были условия, никуда негодные порой, но я вовсе не завидую современным учителям, которые приходят в новые школы, оборудованные по последнему слову техники.
Почему? А потому, что эти самые никудышные условия, оказывается, заставляли быть инициативнее, энергичнее и в некотором смысле даже способствовали пробуждению творческой мысли.
— Впрочем, возможности для инициативы, для творчества деятельный человек всегда найдет… И я хоть не завидую, но считаю: молодому учителю сегодня должны быть созданы все условия для того, чтоб ничто не отвлекало его от обучения и воспитания детей, ведь учить и воспитывать сегодня гораздо труднее.
Почему? И мы вновь принялись искать ответ на этот вопрос в далеком прошлом Хозяинова.
…Не искусные рыбаки и даже не председатель сельсовета были для него, тюлинского мальчишки, самыми авторитетными людьми на селе. Больше всех уважал он учителя, который, по его ребячьему разумению, все знал, все мог объяснить.
— Ну и грамотей ты у нас, Петруша, чисто учитель… — улыбались его неграмотные родители, когда он вслух читал им книжки.
— А что… вот возьму и стану учителем, — с каждым днем маленький чалдон все больше утверждался в своей мечте. А когда уже в Реполовскую семилетку учиться уехал, то и сомневаться в своей будущей профессии перестал. Шуршала под вихрастой головой подушка, набитая сеном, скрипела проржавевшая интернатская кровать… Все чаще, засыпая, Петр думал не о возвращении домой, а о том фантастическом времени, когда ему дано будет право войти в класс и сказать: «Здравствуйте, ребята!».
Да, теперь становилось понятным, какие трудности сегодняшнего обучения и воспитания имел в виду Петр Лаврентьевич. Когда-то учитель мог быть авторитетом и для ребенка, и для взрослого хотя бы потому, что умел читать и писать, имел хоть какие-то представления об истории, мог объяснить простейшие законы природы. А здесь, в сибирской глуши, таким авторитетом можно было оставаться и в тридцатые, и в сороковые, и даже отчасти в пятидесятые годы. Это успел испытать и сам Хозяинов в начале своей учительской деятельности.
— А попробуйте сегодня удивить чем-нибудь моего внука, — усмехается Петр Лаврентьевич, — если он в первый класс пошел, посмотрев по телевизору цикл «АБВГДейки». И думаете, он учителем захочет быть, как я… Нет уж. Мальчишек манит недосягаемое. Мне в детстве недосягаемой казалась именно эта необыкновенная для тогдашней сибирской деревушки профессия. А вокруг него — десятки более притягательных, непостижимых, а потому и заманчивых. Кстати, вы заметили, как мало на слете учителей-мужчин? В наше время их было куда больше. Престижный фактор сказывается.
Но как же поднять престиж учительской профессии? Конечно, этого нельзя сделать без постоянного повышения уровня теоретической подготовки учителей. Педагог должен уметь ответить на все «почему» ученика, знать его психологию и так далее. Все правильно, но у Петра Лаврентьевича есть существенное дополнение. Он считает, что учитель по сути своей — общественный деятель, и это должно проявляться не только на уроках. Сам он, вступив в 1936 году в комсомол, стал страстным агитатором, а после того, как в 1942 году получил партбилет, занялся пропагандистской и лекторской работой. Иными словами, по мнению педагога-ветерана, ничто так не может повысить авторитет учителя, как его постоянная причастность к партийной и комсомольской работе.
На судьбу Петра Лаврентьевича эта причастность повлияла в немалой степени. Отчасти из-за нее стал он тогда первым секретарем Кондинского райкома комсомола, затем был выдвинут на должность инструктора окружкома партии, затем избран первым секретарем окружного комитета ВЛКСМ. И очень много успел сделать Петр Хозяинов для развития народного образования на вовсе «неучительском» посту комсомольского руководителя за три послевоенных года. Еще тогда значительная часть ребятишек кочевала вместе со своими родителями-оленеводами. Не раз побывал секретарь окружкома ВЛКСМ в Ларьяке, Угуте, Агане, агитировал взрослых сделать все, чтобы их дети учились.
Директорствовать в среднюю школу Октябрьского он пришел после долгой работы вторым секретарем здешнего райкома КПСС. И если на идеологическом фронте ему помогало постоянно его педагогическое призвание, то в воспитании подрастающего поколения подспорьем служил опыт комсомольского и партийного руководителя. Более двадцати лет пробыл он директором Октябрьской школы-интерната, и это были едва ли не лучшие ее времена, хотя тогда она размещалась в старом здании. Своими силами коллектив школы построил спортзал, мастерские, три домика для учителей. Имелась тогда при интернате даже свиноферма. Ребята с младшего возраста приучались к труду, и потому неудивительно, что были в истории школы такие классы, которые после выпускного бала по собственной инициативе уезжали работать в колхоз. Немало хороших людей выросло из тех ребят. Есть среди них и такие, кто стал педагогом. К примеру, заслуженная учительница школы РСФСР Алевтина Тимофеевна Сыченко, вернулась работать в свою школу после окончания Тюменского пединститута Нина Анатольевна Юдина.
Это хорошо, конечно, когда молодые специалисты возвращаются в свои родные места. Но ведь в основном-то в школах, как и повсюду в округе, трудится молодежь, приехавшая из самых разных городов Союза.
— А мне это нравится, — говорит Петр Лаврентьевич. — Пусть издалека эти юноши и девушки, но они не чужаки здесь, ведь приводит их сюда не праздный интерес.
— А я ют все уехать собираюсь, куда потеплее, — помолчав, добавил ветеран, — да никак не соберусь. Да что с краями с этими расстаться — даже со школой никак не могу. Веду сейчас там кружок политический «У карты мира», хоть иногда, да встречаюсь с ребятней.
…Как уехать, как проститься с местами, где ты вырос, возмужал, где прожил такую богатую, насыщенную событиями жизнь… Трудно. Вот-вот вскроется Обь, вдоль которой вытянулся поселок Октябрьский. И пахнет от полой воды свежестью вечной юности. И опять нахлынут на Петра Лаврентьевича воспоминания. Разгладятся на минуту морщины, заблестят глаза. Сладки они, воспоминания о прошлом, именно здесь — на родном берегу, сладки и волшебны, как сказочные молодильные яблоки.
«Ленинская правда», 8 мая 1982 года
